— Чего?
— Того. Одновременно исчезли четверо офицеров. Начальник архива. Начальник отдела департамента кадров. И еще двое…
— Не понял…
— А тебе понимать и нечего!
Пауза. Потапыч курит. Он хлопает меня по-приятельски по плечу. Только рука тяжелая. Плечо отваливается от этих похлопываний.
— Все имели доступ к личным делам сотрудников и к личным делам агентуры.
— Кому попало в руки?
— Американцам.
— Твою душу маму!
— Угу.
Пауза.
— А можно с этого момента поподробнее? И хватит держать мхатовские паузы.
— Ты что, Интернет не смотришь, не читаешь?
— Знаешь, Шеф, когда я был на родине великого и могучего языка африкаанс, то у меня не было никакой связи. Только, пожалуй, голубиная почта. Но новообращенные христиане настолько голодны, что слопали бы божью птицу со всей моей почтой. Я здесь, — взглянул я на часы, — пятьдесят часов.
— Это не помешало тебе снять девку, вместо того чтобы изучать новости Интернета и анализировать.
— Угу. Последняя командировка. Для легенды. Не снял бы девочку, так пришлось бы самому сниматься как старому педику. Хватит мне пудрить мозги. Рассказывай!
— Не хами.
— Я в двух шагах от пенсии, как и ты, так что давай, выкладывай.
— Так вот, мой юный друг, если бы ты удосужился запустить анализатор, дайджест новостей, то узнал бы многое. Например, как в странах и окрест них, где намечаются цветные, особенно исламские революции, высылают наши резидентуры под крышей диппредставительств.
— «Пряников» тоже изгоняют (разведчики под видом торгпредств)?
— Их тоже. В этих странах и в соседних тоже. Списки исчерпывающие. И точно в цель. И еще… Нелегалов и агентуру арестовывают или «чистят». Провал за провалом. Громадные потери.
— Под ноль?
— Наголо.
Это надо переварить. Я плеснул себе в стакан ром. Глоток вполстакана, сигарету в зубы, затяжка вполсигареты.
— Ты пьешь и куришь как русский.
— Это точно — хмыкнул я. — И что с «кондукторами»?
— Наши дела были изъяты и готовились под сокращение. И неинтересны были мы. Пенсионеры. Поэтому только мы и остались невидимками. Но опять же все условно. Достоверно неизвестно, может, кто-то из пропавших и знал кого из отдела или всех.
— С каждой секундой все веселее и веселее. — Я сунул сигарету в рот.
— Интересен способ доставки информации адресату. Необычный.
— Ну-ка, ну-ка.
— Мальчишка двадцати лет, больной паранойей, угоняет у отца машину. С соблюдением всех правил доезжает летом до Украины. Там идет в посольство США и передает им большую флэшку.
— Да ну!
— Вот тебе и «ну»! Да!
— Слишком много риска.
— Но необычно.
— Очень необычно.
— И что с больным? — спросил я.
— Машина сбила в Киеве. Наглухо. Запаковали в цинк и родителям в Россию.
— Эксгумировали?
— Спрашиваешь. Всех экспертов на уши поставили. Наезд. Потом контрольный в голову. Дважды.
— Пули?
— 9 мм. Может, и «ПМ». Пули навылет. Не идентифицировать. То, что у покойного нет затылка, украинские патологоанатомы не заметили, тоже подозрительно. Родителям не хотели отдавать тело, предлагали похоронить или кремировать.
— Два раза для «контроля» что-то многовато.
— Согласен. Нечто вроде постскриптума.
— Пули кучно легли? Может, кто-то психовал. Вот и палил направо и налево? Хватило бы ДТП.
— Сам много не знаю. Вчера только ознакомился с бумагами. Никто глубоко и не копал. Пока еще. Нет сил, средств. Все боятся пошевелиться. В Офисе, как пошли провалы, сидят как мыши. Тихо. Лишь бы его не тронули. Поэтому излагаю только факты.
— Что известно про сотрудников, которые предположительно перебежчики?
— Вообще ничего. Пропали на следующий день после того, как пацан вошел в посольство США в Киеве и вышел из него. Ушли на службу — и с концами. Семьи ничего не знают.
— И никто не знает, кто из них предатель?
— Абсолютно.
— Сговор исключен?
— Четверо? Не знаю. Вряд ли. Все в Центре на ушах. Погоны летят как осенью листья.
— А толку-то? Кто перебежчик, неизвестно. Нанесенный ущерб, исходя из доступа к информации, неизвестен.
— Урон максимальный. Задействовали законсервированную агентуру.
— «Консервы» в ход пошли?
— Еще как! Как авангард.
— Труба дело. Они же все завалят. Все и всех.
— А что делать?
— Ничего. Лучше никак, чем вот так. Сколько из них рабочих? Сколько не двойных агентов? Что они еще могут?
— Кто-то хорошо работает. Кто-то плохо. Но денег надо для них!!!
— Правильно. Они были законсервированы еще в годы социализма. Тогда и основа вербовки была «идейно-патриотическая», то есть бесплатная. Идеология кончилась. Теперь мир стал обществом потребителей. Услуги стоят дорого. И за протухшими консервами нужен пригляд? Так?
— Правильно. А контролеров осталось мало. Работы много.
— И уровень «засветки» возрастает. И возможность поимки тоже стократно увеличивается. Вероятность ликвидации тоже?
— Увеличивается! — Командир с радостным видом хлопнул меня по плечу, как старый друг, вспомнивший забавную историю из прошлого.
— Я понимаю, что мы встретились не для того, чтобы ты мне рассказал, как провалы идут один за другим.
— Какой ты догадливый!
— И?
— Давным-давно, на закате советской власти, в Ленинграде, в Академии связи, обучался офицер из ГДР. Гауптман Ланге. Рихард Ланге, — проговорил Шеф.
— Lange в переводе длинно. Предки, значит, у него знатные были. Большие. Длинные. Высокие.
— У этого Рихарда родословная, что у собаки с выставки. Мы с тобой в сравнении с ним — дворняги безродные. И сердце у него большое. Как фамилия. Любил он русскую девушку.
— Понятно. «Медовая ловушка»?
— Если бы, — усмехнулся Потапыч. — Девчонка была студенткой. Подрабатывала официанткой в пивнушке, что рядом с Академией.
— Так вроде холостых офицеров не направляли учиться?
— Этот — исключение. Семи пядей во лбу.
— Отличник боевой и политической подготовки?
— Что-то вроде того. Полиглот. Плюс прекрасно разбирался в связи, технике.
— Многостаночник, — похвалил я.
— Угу. Стахановец. И вот русская красавица разбила ему сердце. Вдребезги. Или он ей. Неизвестно. История, покрытая тьмой веков. Особист прознал про эти шашни. Грех не воспользоваться. Тем паче что отчитаться надо по вербовкам иностранцев. Деваха напрочь отказалась от сотрудничества. Опер не нашел ничего лучше, как стукануть в комитет комсомола вуза. Девушку выгнали. Она уехала в свой родной город, черт знает куда. Ланге доучился. Потом уехал в свою Германию. Затем случилась перестройка, и сам помнишь финал. Ланге приезжал в 1992 году в Санкт-Петербург, пытался наладить какой-то бизнес — не получилось. Вернулся домой. Особо тогда и не отслеживали — ни сил, ни средств не было, и все думали, как выжить.
— Искал девушку?
— Неизвестно.
— Судьба этой провинциалки?
— Сумели лишь установить, что особисты направили по адресу ее проживания бумагу. Что, мол, подстилка иностранная. Ни работы, ничего. Как раз перестройка. Еда по талонам. Девушка вскорости умерла, то ли от болезни, то ли еще отчего.
— Померла, значит, паночка.
— Померла. Померла.
— Как звали покойную?
— Татьяной.
— Ох уж мне эти провинциальные барышни! Все о любви мечтают. И огни большого города манят, как мотыльков огонек свечи. Да и замуж за иностранца невтерпеж, да еще за офицера! Жаль девочку.
— Жаль. — Шеф кивнул. — О ней прочитаешь сам на сайте. Там мало что имеется. Фото да выдержки из биографии.
— Сайт с толстыми уродливыми тетками?
— Понравился?
— Анкеты сам выбирал?
— Нет. Аналитики. Скажи спасибо им, что геев тебе не показывают. Или трансвеститов, транссексуалов и прочих извращенцев.
— Мы с тобой встретились не для того, чтобы ты мне рассказал трагедию на заре перестройки?
— Правильно. Ланге вышел на связь.
— Больше двадцати лет молчал в тряпочку, а сейчас проснулся? Возвращение живых мертвецов? «Консервы» вылезают из жестяной банки?
— Хорошее сравнение.
— И как он вышел?
— Прислал открытку на указанный ранее адрес, при вербовке это было обговорено. Хозяин почтового ящика — бабулька, которая еще, наверное, руководителя царской охранки Зубатова помнит. Раньше она на особистов работала. Потом ее за ветхостью возраста и произошедшими реформами списали на пенсию. В результате чего-то там ее дело попало к нам. Мы же теперь и платим ей пенсию как ветерану Второго колчаковского фронта. Пришла открытка, она позвонила особисту, и телефоны сменились, и человек исчез.
— С этого места поподробнее. Как исчез?
— Ушел на пенсию.
— Поясни. Ушел сам или «ушли» его?
