Имею честь оставаться, сэр,
Вашим покорным слугой.
Франсуа Пеллетье, капрал дозорного патруля».
Пеллетье и О'Коннора разделял стол, сколоченный из расщепленных вдоль стволов молодых деревьев, и над столом висел жестяной масляный фонарь, бросавший свет на окно. В течение семи месяцев они несли свою службу на самой макушке земли и давно забыли, что такое бритва, а цивилизация для них была чрезвычайно отдаленным понятием. На карте мира было лишь одно место, где Закон распространялся еще дальше на север, и это место находилось у острова Гершеля. Но остров Гершеля с его добротными постройками, с относительным комфортом и прочей роскошью не шел ни в какое сравнение с этой лачугой на краю ледникового ущелья. Двое мужчин, сидевших здесь при тусклом свете жестяной лампы, были частью дикой природы, которую они охраняли. О'Коннор, широкоплечий, рыжеволосый и рыжебородый гигант, положив перед собой пудовые кулаки, улыбался через стол Пеллетье, чьи волосы и борода были настолько же черны, насколько у О'Коннора они были рыжими. И Пеллетье отвечал ему такой же, может быть слегка извиняющейся, улыбкой. Семь месяцев ледяного ада и предвкушение еще пяти месяцев впереди не нарушили их добрых, товарищеских взаимоотношений.
— Прекрасно! — заявил О'Коннор, не скрывая восхищения, светившегося в его голубых глазах. — Если бы я умел так писать, Пелли, я был бы сейчас на юге, а не здесь, — потому что Катлин давным-давно вышла бы за меня замуж! Но ты кое-что забыл, Пелли. Помнишь, я говорил тебе о вожаках этих стай? Ты ни слова не упомянул об этом!
Пеллетье покачал головой.
— Уж очень это странно звучит, — сказал он. — Уж очень как-то звучит… неблагоразумно, что ли…
О'Коннор поднялся на ноги и вытянулся во весь свой гигантский рост.
— Так черт бы побрал это благоразумие! — запротестовал он. — Послушай, разве в чем-нибудь здесь имеется хоть капля благоразумия, Пелли? Я говорю тебе: эти эскимосы с их индюшиным кудахтаньем правы! Если не сам дьявол предводительствует стаей, то я — черномазый негр, а не белый и зовут меня не Сэнди О'Коннор! И я буду доказывать это Главному, пока не почернею, вот что я буду делать! Если бы нам удалось отловить вожаков…
Он неожиданно замолк и повернулся к окну. И Пеллетье тоже замер на месте, прислушиваясь.
Скаген — дух Скагена, вселившийся в Быструю Молнию, — опять тоскливо выл возле хижины белого человека на краю ледникового ущелья. Из могучей пасти Быстрой Молнии вырывались плач, жалоба, далеко разносящиеся стенания, устремленные прямо вверх, в серую сумятицу неба, — зов, обращенный вспять сквозь двадцать поколений к давным-давно забытым и давно уже мертвым хозяевам. Ни один волк среди многочисленных стай не обладал таким глубоким и так далеко разносящимся голосом, как Быстрая Молния. Он начинался с низкой печальной ноты, наполненной неизъяснимой грустью, но неуклонно вырастал, набирая силу, пока в последнем вдохновении не переполнял, казалось, душу певца, и мир содрогался от властного превосходства, звучавшего в нем. Голос этот возвещал миру о жизни, но также и о смерти; он разносился повсюду: сквозь ветер, сквозь бурю и мрак, — единственный звук среди всех остальных, который внушал страх, покорность, воодушевление или благоговейный ужас. И мир дрожал, и пытался укрыться, спрятаться, бежать от него, — и настораживал широко раскрытые уши, чтобы его услышать.
Так выл Быстрая Молния возле маленькой хижины на краю ледниковой расселины. И прежде чем эхо этого воя замерло вдали над широкими снежными равнинами, дверь хижины отворилась и на ее освещенном фоне возникла фигура мужчины. Это был О'Коннор. Он вгляделся в полумрак, и внезапно руки его быстро поднесли к плечу какой-то предмет. До этой минуты Быстрая Молния дважды видел вспышку огня и слышал грохот необычного грома, которые следовали за движениями, подобными тем, что производил О'Коннор. Во второй раз что-то даже прожгло длинную борозду на его плече, черкнув по нему раскаленным металлом. И сейчас, как подсказал ему инстинкт, смерть прожужжала над самой его головой. Он повернулся, и отдаленный полумрак поглотил его. Но он не бежал. Он не был напуган. Нечто другое, чем страх смерти, боролось в дикой и первобытной его душе. То был дух Скагена, изо всех сил стремившийся к возрождению, но в конце концов подавленный и сокрушенный.
И когда Быстрая Молния, опять вернувшись в свой мир пустынных снежных равнин, серой тенью мчался сквозь мрак, призрак Скагена больше не бежал рядом с ним.
II
Выстрел — то смертоносное жужжание в воздухе, — и вновь горячая красная кровь волка разлилась по жилам Быстрой Молнии, подобно жидкому пламени. Исчез призрак Скагена. Исчезла таинственная притягательная сила белого человека. Подавленной, уничтоженной, поглощенной потоком первобытной дикости оказалась таившаяся в волке частица собаки. На несколько часов Быстрая Молния ускользнул из-под влияния своего рода, но затем вернулся к нему опять. Снова он был грубым, великолепным, бесстрашным пиратом бесплодных равнин, буканьером вечных снегов, «kakea iskootao» — дьявольски неутомимым преследователем и охотником. О'Коннор быстро вызвал в нем эту перемену — О'Коннор и его ружье.
Милю за милей белой пустыни оставлял за собой Быстрая Молния. Всего час тому назад он был одержим пылким стремлением приблизиться к хижине белого человека, упиваться таинственными запахами, витавшими в воздухе, глядеть на окно, освещенное отблесками желтого солнца. Теперь этого стремления словно и не бывало. В его мозгу не возникали причинно-следственные связи или тонкие цепочки логических рассуждений; однако благодаря величайшему из всех инстинктов — инстинкту самосохранения — он знал, что мягкое жужжание, пронесшееся так близко над его головой, было песней смерти. Но бежал он не потому, что испугался.
Он любил смерть, он сам творил смерть, ибо благодаря ей он жил, и никогда не бегал от страха перед ней. Тем не менее его инстинкты безошибочно оценивали новое знание, связанное с пулей О'Коннора. Это была смерть, с которой он был не в состоянии тягаться, смерть, с которой он не мог бороться на равных: в ней заключалось нечто предательское и бесчестное. А предательство он ненавидел. Такая ненависть была еще одним чувством, рожденным в нем без всяких причин. Ибо Скаген, его предок, был честен по отношению к людям и зверям до самой последней минуты, пока билось его благородное сердце. И Быстрая Молния унаследовал эту черту.
Новый порыв охватил его. Одиночество, которое влекло его к хижине, и голос далеких, давно умерших предков сменились новым, более увлекательным стремлением — стремлением вновь вернуться в свою стаю. Волшебные чары были развеяны. Он снова был волком, и только волком.
