Скала была высокая, с отвесными, изъеденными ветром склонами. Она стояла посреди ярко-зеленой прерии, как багровое облако. И на плоской ее вершине одиноко сидел Великий Дух. Он был огромным, как бизон, и маленьким, как муравей. Он видел и знал все, а его не видел никто, хотя все живущее знало, что он здесь.
Он задумчиво курил трубку-калюти, вылепленную из красной священной глины, и смотрел на прерию.
Среди высоких трав паслись стада горбатых бизонов, могучих, как замшелые скалы, а дальше, в кустах можжевельника, притаились бурые волки, терпеливо ожидая, когда от стада отобьется теленок или молодая, неопытная корова.
Подобно теням от облаков проносились стайками антилопы, и пепельно-серые сипы, лениво взмахивая широкими крыльями, пировали на туше оленя.
А еще дальше, там, где небо смыкалось с землей, чернела Великая Чаща, тускло поблескивая сквозь туманную дымку глубокими озерами, затканная серебряной сетью рек, перегороженная горными хребтами, рассеченная каменными осыпями. Там деревья доставали вершинами до туч, и ветви их, сплетенные в сплошной зеленый навес, охраняли мать всего живого — Землю — от раскаленных стрел солнца.
На полянах между корнями деревьев грелись гремучие змеи, на изгибах ветвей, ожидая добычи, сидели рыси и пумы, а в чащобах тяжело ворочались мокве-медведи и прятались лоси.
Птицы кричали над своими гнездовьями, в воздухе трепетали разноцветные бабочки и, подобно тончайшей паутине, плясала в отблесках солнца зудящая мошкара.
На все это смотрел с высоты багровой скалы Великий Дух, размышляя о жизни и о ее силе, а из его калюти поднимался душистый дым-пуквана, собираясь в небе пушистыми облаками.
Великий Дух видел, что в чаще и в прерии каждый хочет быть вождем и что царит там право клыка и когтя.
Он видел, что животные беспощадно истребляют друг друга, и понимал, что если так будет продолжаться дальше, то земля обратится в пустыню.
И он принял решение.
Из калюти вылетел огромный клуб дыма и сизой тучей закрыл светлое лицо солнца. Стало темно вокруг, и страх охватил все живое. Застыли как базальтовые скалы бизоны. Замерли, припав к земле, волки. Теснее прижались к ветвям рыси и пумы. Остановились в небе птицы. Кончились ссоры — и наступила великая тишина.
И тогда среди этой большой тишины и темноты как раскат грома прозвучал голос Великого Духа:
— Слушайте меня, лесные братья, и вы, сестры, в глубинах озер и рек! Слушайте меня, крылатые друзья! Слушайте, братья прерий, слушайте большие и самые маленькие! Я, ваш, творец, Гитчи-Маниту, хочу навсегда прекратить ваши ссоры и дрязги. Я сотворю человека, который будет сильнее, могущественней и хитрее всех вас. Вы будете трепетать перед ним, как осина трепещет под ветром, а ваши сердца будут сжиматься от страха при одном только виде его следов. Ему не будет страшен дремучий лес, ему не будут страшны ни глубины озер, ни вершины гор, на которых гнездятся орлы и сипы. Он выйдет на бой с вами и будет справедливым владыкой вашим на все времена. Хау!
Великий Дух взмахом руки развеял облака, которые разлетелись в стороны, как испуганные белые лебеди. Снова открылось лицо солнца, и птицы взвились в глубину неба, и рыбы заплескались в заводях.
Гитчи-Маниту выбил пепел из своей калюти и начал носить на вершину скалы камни, из которых сложил огромную печь. На краю чащи он набрал хвороста, а в прерии — засохшего бизоньего навоза и травы, пожухлой от солнца.
И покуда он трудился, в топку печи вползла гремучая змея, скользнула меж сухими ветвями, окропила их ядом, оставила свою старую шкуру на сучьях и уползла.
А Великий Дух, ничего не зная об этом, вылепил из священной глины человека, положил его в печь и поджег хворост.
Когда угли превратились в серый летучий пепел и последняя струйка дыма растаяла в воздухе, Великий Дух вынул из топки человека.
Но, видно, мало держал он его в огне. Человек получился бледный, со слабыми мышцами и мягкими волосами на голове. Кроме того, у него был неуживчивый, злой характер, подлое сердце и раздвоенный язык змеи.
Не о таком владыке чащи и прерий думал Великий Дух, не такого хотел он создать.
В гневе схватил он неудавшуюся куклу и зашвырнул ее подальше от глаз, за Большую Соленую Воду…
Так рассказывал старый учитель Овасес, Дикий Зверь, когда они однажды вечером сидели у Черных Скал после тяжелой охоты.
И еще говорил Овасес:
— Когда белых за Большой Соленой Водой стало так много, что они уже не помещались на своей земле, они пришли к нам. Для наших племен настали дни без солнца. Белых больше, чем листьев в чаще, больше, чем песка на речных отмелях. Они сильнее нас, сильнее всех племен и родов. Они хотят, чтобы, мы жили по их законам. Но законы охотников чащи — это законы свободных людей, а законы белых — это законы неволи и страдания. Помните это всегда, ути. Никогда не верьте белому человеку, потому что у него двойной язык гремучей змеи, и завтра он может отказаться от того, что говорил сегодня…
○
Фельдшер осторожно обтер лицо раненого носовым платком. Стена людей подалась назад, чтобы дать место и свет. В зарешеченных прямоугольниках окон вагона мелькали вершины сосен и разворачивалось бледное небо.
— Пан Станислав!.. — Фельдшер легонько шлепнул ладонью по щеке раненого.— Опаментайцесь, пан Станислав!
Раненый открыл глаза и несколько секунд смотрел на окружающих, ничего не понимая. Он словно выплыл из другого мира, в который не было входа этим людям вокруг.
— Вам лучше, пан Станислав? Кто вы такой? Откуда вы?
Станислав уперся ладонями в пол, приподнял плечи.
— Я из Толанди. Земля за Большой Соленой Водой.
— Здорово отделали парня, — вздохнул кто-то. — Они били его по голове. Мы шли рядом в колонне. Я видел. Он падал несколько раз.
— Не волнуйтесь, пан Станислав. Успокойтесь. Вспомните, кто вы такой.
— Я свободный шеванез из рода Совы. Я из земли Толанди, — повторил Станислав и поднялся с пола. Некоторое время он стоял, покачиваясь, и казалось, что он вот-вот упадет. Лицо его побледнело. Кровь снова потекла темной струйкой из раны на лбу. Он вытер ее тыльной стороной руки. Глаза его быстро обежали людей, метнулись к потолку вагона, внимательно осмотрев все углы, будто ища выход из дребезжащей клетки.
— Пан в эшелоне, который идет на юг. Швабы всех нас приговорили к смерти. Если пан из лагеря, он должен знать приговор, — сказал фельдшер.
