Читаем без скачивания Голубые цветочки - Раймон Кено

— Не очень-то мне это по вкусу, государь.

— Ну-ну-ну! Не спеши с отказом, ты ведь еще не знаешь подробностей. Во-первых, на сей раз мы отправляемся не в Египет (вот тебе на, сэр!). Нынче мы берем курс на Карфаген.

— А это мне совсем уж не по вкусу.

— Карфаген-то? Да нет, ты сперва вникни, мой добрый д’Ож, одни только исторические воспоминания чего стоят!.. Блаженный Августин… Югурта… Сципион… Ганнибал… Саламбо… Неужто тебе это ни о чем не говорит?!

— Совсем ни о чем, сир. Моя читай книжки мало-мало.

— Ах, д’Ож, мой добрый д’Ож, и все-таки тебе необходимо сопровождать меня, дабы выпотормошить этих поганых нечестивцев.

— И не уговаривайте, сир, на сей раз я с вами не в деле и не в доле.

— Стало быть, у тебя нет желания разделаться с приверженцами Магомета?

— Судите сами, сир: я живу отшельником в моем скромном загородном замишке с д’ожноном, я воспитываю там дочерей, коими Господу угодно было удручить мою старость, я лечусь там от неизлечимой болотной лихорадки, которую подцепил в Дамьетте[12] и прочих отдаленных колониях нашей метрополии, там же некий святой человек, он же капеллан, он же аббат Онезифор Биротон заботливо ведет меня по пути истинному к очищению души, — так какого же чёрта, сир, скажите сами, какого же чёрта мне срываться из моей мирной провинции?! Неужто для того, чтобы год спустя меня доставили туда же засоленной тушей в бочонке?!

Святой король испустил тяжкий вздох.

— Короче говоря, — заключил он, — против Эль Мостансер Биллаха[13] ты бы не пошел?

— Да пошел он сам куда подальше, сир, вот вам мое последнее слово!

— Ох-хо-хо! Вижу я, трудненько мне будет провести этот восьмой крестовый поход.

И добрый святой король совсем было впал в уныние.

— Ну-ну, не горюйте, сир, — утешил его герцог д’Ож. — Вы уж как-нибудь собьете себе команду из всяких коммандос, они охотно составят вам компанию в кампании на тех далеких берегах.

— Надеюсь, надеюсь, — печально молвил король.

— Могу ли я просить Ваше Величество отпустить меня?

Король дал ему свое отпущение.

Герцог совсем было собрался удалиться, как вдруг ему в лицо, не в бровь, а в глаз, градом посыпались протухшие яйца и прокисшие помидоры: окружающие, услыхав речи короля под заветным дубом, сочли, что названный святой король выказал непростительную слабость перед этим трусливым вассалом, который предпочел комфортную жизнь в своем уютном загородном замишке с д’ожноном тяжким превратностям христианнейшей экспедиции в сторону Бизерты; тем более что им самим — биржуа, мастеровым и вилланам — ни с какого боку не светил поход к некогда карфагенским берегам, где всегда есть шанс схлопотать удар ятаганом или подцепить какую ни на есть неизлечимую хворь.

— Ату, ату его! — вопили они. — Ах ты, продажная тварь, ах ты, мерин недохолощеный, жирный трус, свинячье рыло, дрейфусар порхатый, патриот брюхатый, хряк поганый, стервец окаянный, подлец беспардонный, болтун пустозвонный, хиляк убогий, урод кривоногий, притворщик двуликий, предатель великий, как ты смеешь оставлять гробницу Господа нашего Иисуса Христа язычникам на поругание, да притом еще перечить нашему святому королю! Да здравствует Людовик из Пуасси! Ату его, ату! Ах ты, продажная тварь!

И они продолжали закидывать герцога еще тепленькими коровьими лепешками и пахучими конскими яблоками, так что он, наконец, даже занервничал. Выхватив меч из ножен, он широкими взмахами расчистил себе путь, обратив в бегство вилланов, мастеровых и биржуа, которые опрометью кинулись врассыпную, не без того чтобы потоптать друг друга, отчего сколько-то дюжин из них отдали богу души, за каковые души наш святой король впоследствии помолился столь усердно, что результат, конечно, не замедлил сказаться.

Герцог с омерзением в душе направился в купальню, дабы очиститься от последствий публичной к нему неприязни.

— Вот сволочье! — бурчал он. — Какие уж тут свобода, равенство и братство, коли эта мразь во все сует поганый нос. Он-то, мой Людовик-богословик, небось не позабыл, как верно я служил ему и в Дамьетте, и в Мансурахе. Колониальные войны… уж мы-то с ним знаем, что это за штука. Он-то, мой Людовик-богословик, задумал туда вернуться… ну уж это его проблемы. Он-то, мой Людовик-богословик, не то что я, — он человек святой; кончится тем, что его пропечатают во всех календарях, а вот какого черта нужно этим мерзавцам, что улюлюкают мне вслед? Святые мощи отвоевать? Да плевать они на них хотели! А нужно им вот что: увидеть своими глазами, как эти паршивые карфагенские боши повыпускают кишки благородным сеньорам вроде меня, чтобы потом экспроприировать наши замки, дуть кларет из наших погребов и невозбранно — а почему бы и нет?! — брюхатить наших матерей, наших жен, наших дочерей, наших служанок и наших овец.

— И наших кобыл, — добавил Сфен.

Какой-то прохожий даже подпрыгнул от изумления.

— И наших кобыл! — громогласно подхватил герцог.

И нагнулся к незнакомцу:

— Это я сам сказал «и наших кобыл». Я и никто иной, понял, мерзавец?

Герцог так угрожающе вращал глазами, что прохожий весьма учтиво и торопливо согласился:

— Не смею спорить с вами, мессир.

Вслед за чем скрылся из виду, не очень-то убежденный.

— Давно пора нам покинуть этот город, — решил герцог. — Мы уже поглядели, как идут работы в соборе Парижской богоматери, полюбовались часовней Сент-Шапель, этой жемчужиной готического искусства, засвидетельствовали должное почтение нашему святому королю. Это все, конечно, прекрасно, только, сдается мне, здешний народец сильно поплошал, так что после купанья мы завернем пообедать в какую-нибудь таверну пошикарнее, дабы утешиться вполне, а после сразу же прочь отсюда, домой!

Пока герцогу отчищали одежду, а сам он упревал в горячей воде, его сморил сон.

Прикрыв за собой дверцу, Сидролен первым делом поглядел, по-прежнему ли хулиганские надписи оскверняют загородку, отделяющую бульвар от косогора рядом с баржой. Но надписей не было. Закончив осмотр, он решил перейти бульвар и взглянуть, как идут работы напротив: там готовились возводить жилой дом, пока же на этом месте зиял котлован.

Приняв все необходимые предосторожности, Сидролен, живой и невредимый, очутился по ту сторону шоссе. Он опасливо приблизился к забору, на коем было начертано: «Опасная зона! Берегись грузовиков!» В глубине стройки экскаватор сгребал в кучу обломки былых строений, чтобы наполнить ими один из тех самых грузовиков, чей выезд объявлялся столь опасным для окружающих. Повсюду сновали люди в белых касках. В углу что-то разгружалось. Для профессионального строителя картина стройки не должна была представлять загадки.

К Сидролену присоединился какой-то прохожий, и они принялись любоваться на пару, как загружают кузов. Когда грузовик был набит доверху, он выбрался по крутому склону из котлована. Сидролен благоразумно посторонился. Выехав на ровное место, грузовик рванул по бульвару; прохожий отпрыгнул назад под визг уаттомобильных тормозов.

— Видали? — воззвал к Сидролену побледневший прохожий. — Этот сукин сын чуть не задавил меня.

— Но ведь не задавил же, — ответил Сидролен, стараясь быть объективным.

— Как же! Он сделал все, что мог!

— Так вас же предупреждали. Видите, написано: «Опасная зона! Берегись грузовиков!» Когда я ходил в школу, я часто думал, зачем нас учат читать; теперь-то я понял: чтобы спасаться от грузовиков.

— Может быть. Представьте себе, я тоже выучился читать в школе, правда, на другом языке, не на вашем. Так что ж теперь, меня за это давить надо?!

Мимо ехал на мопеде какой-то господин; резко тормознув, он соскочил с седла и, таща свою машину за один рог, подошел к беседующим. Господин был одет в длинную черную сутану и того же цвета сомбреро с отогнутыми вверх полями.

— Ad majorem Dei gloriam![14] — возгласил он, простерев вперед руку.

— Этот господин не понимает по-французски, — сказал Сидролен.

— Sed tu?[15]

— A я понимаю, но неважно.

— Ладно, ладно.

Он снова уселся на мопед, проехался по тротуару в нарушение дорожных правил и чуть дальше вырулил на шоссе, влившись в поток уаттомобилей.

— Ишь, мироносец, несется что твой миноносец! — заметил прохожий.

Сидролен зевнул.

— Спать хотите? — осведомился прохожий.

— Нет, хочу есть. Обедать пора. Прошу прощения, но я желал бы продолжить свой дотрапезный променад, дабы завершить обычный маршрут.

— Я вас уже информировал о том, что я иностранец, — ответил прохожий несколько раздраженным тоном. — Вы еще не забыли тот грузовик?

— Так вы что, из этих, из кочевников? — вежливо поинтересовался Сидролен.

— Я? Отнюдь! Я живу в гостинице…

— А я вон на той барже…