Долина за пределами города напомнила мне также о суровых доминиканцах. Космодром, расстилавшийся на несколько миль, усеивали выброшенные в последний момент вещи, из которых можно было сложить поистине грандиозные костры в память о тщете человеческого существования.
Но какое патетическое зрелище представляли они из себя! Логарифмическая линейка, выкинутая по приказу командира корабля, так как последняя инспекция выявила, что она не учтена «Классификационным руководством» для кораблей такого размера. Кипы квитанций, выброшенных из люка после проверки на соответствие каждого предмета — с одной стороны помеченных Министерством Выживания, с другой — Министерством Пути. На влажной земле валялись испачканная одежда, старая утварь, пустые контейнеры из-под топлива и пищи — все то, что когда-то казалось крайне полезным, но, лишившись своих качеств, было вышвырнуто прочь. Случайная кукла, естественно, мало напоминавшая настоящую куклу, но все же явно представлявшая из себя предмет, не обладающий никакими утилитарными свойствами, взирала на меня из убогих отбросов технократического общества. В целом они настолько были лишены каких-либо признаков сентиментальности, что я задумался, многим ли родителям пришлось краснеть от стыда, когда, несмотря на все их многократные предупреждения и уговоры, последний досмотр выявлял в кармане детской туники старую игрушку или еще того хуже — сувенир на память.
Я вспомнил, что по этому поводу говорил мой рекреационный наставник много лет тому назад. «Мы отнюдь не считаем, что дети не должны иметь игрушек, Файятиль; просто мы не хотим, чтобы они привязывались к какой-то конкретной игрушке. Мы готовимся покинуть эту планету, которая была домом человечеству с момента его возникновения. Мы сможем взять с собой только то, что поможет нам продержаться до тех пор, пока мы не найдем место посадки. И поскольку мы не сможем вывезти все, что захотим, то вынуждены выбрать из всех полезных вещей лишь самые необходимые. Мы не будем брать с собой вещи просто потому, что они красивы, или потому, что они считаются нужными. Мы будем брать только то, без чего невозможно обойтись. Поэтому-то я и прихожу к тебе каждый месяц и проверяю твою комнату, чтобы убедиться, что в ящиках твоего письменного стола лежат только новые вещи, что ты не поддаешься дурному влиянию сентиментальности, которая может привести лишь к Хранительству. У тебя слишком симпатичные родители, и будет жаль, если они лишатся тебя».
И все же, хихикнул я про себя, они меня лишились. Старый Тоблетей оказался прав: первым шагом на пути к крушению были ящики моего стола, забитые до отказа разными памятными мелочами. Веточка, на которой сидела первая пойманная мною бабочка, сачок, которым я поймал ее, и, наконец, сама бабочка. Записка, брошенная мне известной двенадцатилетней особой. Замусоленная до дыр настоящая отпечатанная книга — не какое-нибудь факсимильное издание, а самая настоящая, хранящая поцелуи литер вместо горячего дыхания электронов. Деревянная моделька звездолета «Надежда человечества», подаренная мне на лунном космодроме капитаном Кармой…
Ох уж эти битком набитые ящики! Как старались мои родители и наставники привить мне аккуратность и ненависть к собственности! И вот я на закате жизни стал владельцем такого количества художественных шедевров, о котором не могли мечтать ни властитель Священной Римской империи, ни Великий Хан.
Я снова захихикал и принялся разыскивать грузовых роботов. Они валялись тут и там среди брошенного хлама на космодроме. Загрузив корабли, они продолжали бесцельно бродить по окрестностям, пока их программа не иссякала. Нескольких из них я заново перепрограммировал и отправил расчищать поле.
Эту процедуру я собирался осуществить на всех двухстах космодромах Земли, для чего, в частности, и изучал робототехнику, Я хочу, чтобы Земля выглядела прекрасной в момент своей гибели. Боюсь, мне никогда бы не удалось стать Утвердителем: я ко многому неравнодушен.
Естественно же, я не мог продолжить свой путь, прежде чем хотя бы мельком не взгляну на Флоренцию.
Как и следовало ожидать, я опьянел от буйства ее красок, изысканности чугунного литья и величия скульптур. Флоренция лишилась флорентийцев, но ее великолепные галереи остались. Я шел по изумительному Понте Веккио — единственному знаменитому мосту, сохранившемуся после Второй мировой войны. Приблизившись к колокольне Джотто, я почувствовал, как меня охватывает отчаяние. Бегом я ринулся в церковь Святого Креста взглянуть на ее фрески, а потом в монастырь Святого Марка, чтобы посмотреть на Фра Анджелико. Что такое год? Что можно увидеть за двенадцать месяцев даже в одном городе? Можно окинуть взглядом, проносясь мимо, но по-настоящему рассмотреть?.. Я судорожно пытался решить — идти к микеланджеловскому «Давиду», которого уже однажды видел, или посмотреть Донателло, которого не видел никогда, — как вдруг снова сработал сигнал антропометра.
Причем не одного, а обоих.
Накануне вылета я включил еще один маленький антропометр, который использовался для розыска пропавших в болотах Венеры колонистов. Конструкция этого аппарата сильно отличалась от второго, найденного мною в Зале технических новинок. Поскольку они были изготовлены для использования в разных атмосферах и платы их отличались друг от друга, я решил, что, включив оба прибора, добьюсь максимально точных показаний. Я вывел их систему оповещения на передатчик своего флаера и, покидая Музей, был полностью убежден, что оба они сработают только в том случае, если зарегистрируют присутствие еще какого-либо человека кроме меня.
В страшном смятении я полетел обратно к Музею. Оба прибора показывали одинаковые данные. Это свидетельствовало о том, что на планете каким-то образом материализовался человек. Затем, словно по мановению волшебной палочки, сигналы обоих приборов смолкли, и, сколько я ни вращал диски антропометров во всех направлениях, они не показывали ни малейшего признака присутствия человека в радиусе половины светового года.
Первоначальное смятение уступило место чувству неуверенности. Что-то здесь, на Земле, творилось странное. Возможно, все дело в моей слепой вере в приборы, конструкция которых неизвестна мне, но вряд ли антропометры вели бы себя так странно, если бы на то не было причин.
Мне доставляло странное удовольствие воспринимать эту планету как тонущий корабль, а себя как благородного капитана, намеренного разделить его судьбу. И вдруг корабль начинает вести себя как кит…
Я знаю, что сделаю. Я перенесу запасы пищи прямо в Зал технических новинок и буду спать непосредственно под антропометрами. Обычно сигнал тревоги длится около двух минут. Я успею вскочить и включить измерительные приборы, чтобы точно выяснить, откуда исходит импульс. А потом сяду в свой флаер и отправлюсь на разведку. Все очень просто.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
