Разница в цене отнюдь не означала дискриминацию женского пола. Просто Пирату удалось заметно сократить число соперников, и я стремился соответственно уменьшить количество самок.
Распродажа происходила в школьном дворе, она заняла всего одну перемену, и успех был огромный. К моему великому удивлению, предложенная к продаже партия белых мышей таяла, как майский снег. Интерес мальчишек к биологии превзошел все ожидания, и курс на только что приобретенную живность быстро подскочил. На черном рынке, тут же учрежденном юными коммерческими дарованиями, стоимость мышей живо перевалила за крону, потом и за две.
И вот передо мной пустой аквариум, а на дне его сверкает на опилках гора монет. Нежданно-негаданно мне в руки попало колумбово яйцо коммерции. Что-то в этом роде открыл для себя Том Сойер, когда уступал ненавистную малярную кисть своим приятелям в обмен на их мальчишечьи драгоценности. Мыши, которых я с переменным, преимущественно негативным успехом пытался раздарить, разошлись в мгновение ока, как только приобрели ценность, выраженную в деньгах!
Здесь следует упомянуть еще об одном обстоятельстве, несомненно сохранившемся в памяти нашего высокочтимого швейцара Мартина Карлссона, который санкционировал мое коммерческое начинание: дело происходило в последний день перед каникулами.
Через несколько дней на празднике по случаю окончания учебного года я снова встретился с Карлссоном. К тому времени он уже успел оправиться. Однако лицо его порой принимало страдальческое выражение и в глазах читалась легкая озабоченность — так бывает с человеком, которому с недавних пор всюду чудятся прыгающие белые пятна. Боясь, как бы симптомы не повторились, он пристально всматривался в стремительный, неуправляемый поток гимназистов, врывающийся в актовый зал.
К счастью, в тот день обошлось без белых мышей.
— Слава богу, что Линдблад принес своих мышей в последний день занятий! — произнес Мартин Карлссон, безуспешно пытаясь сделать строгое лицо. — Я совсем из сил выбился, пока бегал из класса в класс и выручал учительниц, которые спасались на кафедрах!
Белые мыши были моими первыми подопечными. Но отнюдь не последними. Длинная зоологическая цепочка протянулась от них до усыновленного мной единственного в мире белого тапира…
Самым первым «дикарем», с которым я соприкоснулся, был зайчонок — мы с сестрой кормили его листьями одуванчика. Дело было летом, мы жили в Норрбеке, на родине мамы. Мне тогда исполнилось всего четыре года. Моя сестра Моника на девять лет старше меня; естественно, поначалу она заботилась о том, чтобы в доме не переводились лягушки, кролики, кошки и прочие зверушки — весьма действенный стимул для мальчугана, чей интерес к животным рос не по дням, а по часам. С годами этот интерес становился более глубоким, к нему добавилось увлечение местными растениями. Все это определило и выбор профессии, я мечтал стать биологом.
К сожалению, на моем пути стояли препятствия, казавшиеся неодолимыми. Больные диабетом не принимались на государственную службу. Таков был установленный порядок. Тогда еще не было доказано статистическими и другими методами, что диабетиков не обязательно держать в больницах, что в труде они подчас опережают здоровых, ведь им поневоле приходится куда строже следить за своим организмом, нарушения режима попросту недопустимы.
Отказ в государственной службе означал, что я не смогу стать преподавателем биологии. И рисования тоже (такой вариант предложил мне молодой учитель, которому пришлись по вкусу мои рисунки и лепка; разумеется, и тут и там преобладали мотивы из мира животных). По той же причине отпадала специальность врача.
Тогда я решил стать стоматологом. Предполагая серьезные занятия биологией, эта специальность в какой-то мере отвечала моему главному увлечению. А так как я учился в классической гимназий, пришлось после экзаменов на аттестат зрелости дополнительно заниматься математикой, химией и физикой. Я уже сдал два первых предмета и приступил к третьему, когда услышал радостную новость: отныне на государственную службу разрешалось принимать больных нетяжелой формой диабета. Я тут же отказался от намерения стать стоматологом и занялся сперва ботаникой, потом зоологией.
Эта скучноватая справка о моих личных планах приведена здесь потому, что она, как мне кажется, важна для понимания всего последующего. Интерес к органическому миру, и прежде всего к животным, меня не оставлял, напротив, он все сильнее завладевал моей душой. Со временем, особенно когда я занялся киносъемками, мне предоставились замечательные возможности наблюдать и познавать такие вещи, о которых мальчишкой я и не подозревал. И у себя на родине, и в Южной Америке я пополнял и расширял собственные представления о «диких» животных, и помогли мне в этом многочисленные ручные животные, вскормленные мной. Случай отнюдь не уникальный: что представляла бы собой наука о поведении без тех исследований на ручных животных, которые провел блестящий представитель этологии, ее основатель Конрад Лоренц?
Изучать животных и механизмы их поведения можно по-разному. Можно наблюдать совершенно диких животных в естественной среде. А можно держать животных в клетках или вольерах на открытом воздухе. Оба способа имеют свои преимущества — и свои недостатки.
Первый способ я считаю незаменимым. Без знания, подлинного знания жизни лесов и полей ни рядовой любитель животных, ни исследователь-профессионал далеко не продвинутся. Но изучая зверей на воле, зависишь от удачного стечения обстоятельств, и даже самому опытному исследователю чрезвычайно редко представляется случай что-то сделать. Спору нет, дышать свежим воздухом полезно для здоровья, однако длительность пребывания на лоне природы отнюдь не пропорциональна числу наблюдений над животными. Правда, зато такие наблюдения очень ценны.
Понятно, степень трудности весьма зависит от того, где и кого вы изучаете. Одно дело наблюдать росомаху в Лапландии, совсем другое — подкрадываться к косуле па юге Швеции. За несколько весенних дней в рассветные часы получить представление о токовании глухарей куда сложнее, чем проследить вблизи устойчивые черты поведения чаек в больших колониях. При ярком свете солнца в саваннах изучать из окна автомашины семейную жизнь львов — совсем не то, что пытаться проникнуть в тайны поведения ягуара или животных, составляющих его добычу. Густой мрак тропических дебрей с редкими и тонкими лучами лунного света — не самая подходящая обстановка для наблюдений, рассмотреть что-либо почти невозможно, остается удовлетворять свое любопытство за счет обоняния и слуха.
