останавливался против портрета и упорно и внимательно принимался глядеть на него, как бы чего-то допытываясь. Портрет изображал молодую женщину поразительной красоты. Она была написана сидящей на стуле, до колен, в бальном, весьма открытом белом платье, с головою, слегка повернутой к зрителям, с задумчиво-мечтательным выражением в прекрасных голубых, широко открытых глазах. Золотистопепельные локоны пышным каскадом ниспадали на обнаженные, словно из мрамора выточенные плечи, красиво оттеняя белизну пышной груди, туго стянутой высоким корсетом; на красиво очерченных, чуть-чуть припухших, ярких, как алый розан, губах бродила задумчивая и в то же время как бы насмешливая, даже дерзкая улыбка, придававшая всему лицу, с немного вздернутым носом, какое-то особенное, неуловимое выражение.
Классические линии обнаженных до плеч белоснежных рук еще более усиливали впечатление красоты и придавали красавице сходство с древнегреческой богиней.
Чем дольше глядел Петр Андреевич на портрет красавицы, тем сильней овладевало им волнение, охватившее его с той самой минуты, как часа два тому назад вестовой казак принес ему полученное с пришедшей в штаб-квартиру полка оказией письмо в толстом, атласной бумаги, пакете. Письмо это упало на Спиридова как удар грома из безоблачного неба. В первую минуту он не верил своим глазам и несколько раз читал и перечитывал одни и те же фразы, которые прыгали перед ним, не отпечатлеваясь ясно в его мозгу, но в то же время зажигая кровь и заставляя усиленно биться сердце. Когда же, наконец, прочитав в третий раз все письмо от начала до конца, Спиридов понял и уловил его тайный смысл, им овладела безумная радость.
Всегда холодный, сдержанный, немного насмешливый, Петр Андреевич на этот раз изменил своему обычному спокойствию; он едва мог сдерживать своё волнение и весь горел от охватившего его счастья и торжества. Главным образом торжества, торжества победы, о которой он давно уже перестал мечтать.
Он не стал долго раздумывать и быстро принял решение. Завтра же он подает прошение об отпуске и, не дожидаясь ответа, уедет под предлогом командировки в главную квартиру. Панкратьев это сделает, он добрый старик, несмотря даже на то, что Спиридов его обидел, не явившись сегодня на бал, но это было выше сил его. Он боялся за себя, боялся, что он наделает там каких-нибудь глупостей, от избытка чувств начнет школьничать, как юнкер, такие порывы у него бывают, а кроме того, ему тяжело теперь было бы встретиться с Зиной Балкашиной. При воспоминании о Зине что-то похожее на угрызение совести шевельнулось в душе Спиридова. Он особенно внимательно начинает припоминать свое поведение по отношению к Зине, и хотя он не может ни в чем упрекнуть себя, но тем не менее внутренний голос шепчет ему, что следовало бы быть еще поосторожнее.
"Не виноват же я, однако, — размышляет Спиридов, — что в этих медвежьих уголках стоит молодому, холостому человеку сказать два слова с девушкой, чтобы тотчас же все кумушки ославили его женихом. Я своих взглядов не скрывал. Сколько раз я и ей самой, и ее отцу, и многим другим высказывал мое мнение о браке, о моем отвращении к семейной жизни… Чего же еще больше… Но в таком случае не следовало было допускать этих поздних прогулок, этих частых посещений, этой фамильярности, которая установилась между нами… Многие молодые люди любят фрондировать и против брака, и против семейности, а кончают тем, что женятся, плодят кучу детей и даже собственноручно занимаются соленьем огурцов; разве и обо мне не могли предположить того же? Конечно, могли, даже, наверно, и предполагали, отсюда и проистекало недоверие к моим словам… Ну, что ж? Не верили, тем хуже, теперь воочию убедятся, насколько я был искренен… Пусть… Но, с другой стороны, и так рассудить, чем виновата Зинаида Аркадьевна, если она полюбила меня? А что она меня любит или, по крайней мере, увлекается мной, в этом я не сомневаюсь. И я давно замечал; зачем же я не прекратил тогда же, сразу, а как бы напротив, поощрял ее чувства, выказывая ей особое свое внимание и предпочтение перед всеми остальными здешними женщинами… Положим, это делалось невольно, потому что она действительно несравненно лучше всех прочих, изящней, умнее, красивее; если бы ее переселить в Петербург, немного отшлифовать, ввести в свет, она бы скоро затмила очень многих. На балах она производила бы фурор, и за ее шлейфом всегда бы влачилась толпа поклонников… Все это так, но что же из этого? Жениться я все равно на ней не женился бы, как не женился бы ни на какой другой девушке или женщине, какая бы она ни была… стало быть?.. Стало быть, надо было держаться от Зины подальше, и тем дальше, чем она мне больше нравилась…"
Размышляя таким образом, Спиридов то принимался сновать, как маятник, взад и вперед по комнате, то останавливался перед портретом и пристально вглядывался в знакомые черты красавицы, в свое время, каких-нибудь три года тому назад, едва-едва не доведшей его до самоубийства. Спиридов припоминал всю бурю, которую он пережил еще сравнительно так недавно, и ему даже не верилось, что та самая рука, так безжалостно оттолкнувшая его тогда, теперь манит его, суля счастие, о котором он не дерзал и помышлять.
"Как это все вдруг свершилось неожиданно, словно в сказке", — рассуждал про себя Спиридов, как привидение бродя среди глухой ночи, при тусклом свете нагоравшей свечи, по своей одинокой комнате, в которой он прожил все эти три года, с такой любовью и тайной гордостью украшал ее и к которой он теперь так презрительно равнодушен.
Спиридову припоминается его жизнь на Кавказе. С момента приезда в полк его тайные мечты о славе, его джигитство, которым, как ветряной оспой, заражаются все без исключения являющиеся на Кавказ и от которого у него осталась теперь безукоризненная, настоящая горская посадка на лошади, неподражаемое умение носить папаху так, как ее носят истые горцы, и воспоминание о нескольких безумно смелых подвигах, приобретших ему славу "удальца" и "храбреца", чем он в душе очень гордился, хотя и старался скрывать эти чувства под маской презрительного равнодушия к людскому мнению.
III
Бал в квартире старого полковника Павла Марковича Панкратьева был в самом разгаре, когда Колосов вошел в ярко освещенную залу, полную танцующей молодежи. В первую минуту у него даже в глазах зарябило от вида множества обнаженных плеч, шей, бюстов и рук, от пестроты дамских нарядов и блеска эполет и пуговиц кавалеров. Остановившись в дверях, Иван Макарович пристально оглядел залу, отыскивая глазами хозяйку — молодую дочь Панкратьева Анну Павловну,
