Впервые в жизни Джаз могла наблюдать за людьми, не вызывая у них никакого недовольства, и именно это составляло для нее главную прелесть. Обычно, наблюдая за кем-нибудь, журналистке приходилось делать это очень скрытно, искоса бросая быстрые взгляды, иначе люди начинали глазеть на нее в ответ. Но эти актеры, казалось, ничего другого и не ожидали, более того, некоторые из них с радостью разыгрывали только для Джаз настоящий спектакль. «Интересно, что будет, — думала она, — если я сейчас встану и выйду из комнаты? Они, наверное, лишившись публики, просто повалятся на пол в одну молчаливую кучу и будут ждать появления следующего зрителя, чтобы все начать сначала». А, может, они и правда не замечают ее, никому не известную девушку?
Наконец Джасмин отвела от них взгляд и посмотрела на дверь. И увидела в дверном проеме лицо, от созерцания которого у нее все внутри сжалось. Не то чтобы это было уж очень неприятное лицо — даже теперь Джаз находила в нем определенную привлекательность, оставлявшую, однако, ее уже равнодушной. На лице, которое она теперь с трудом выносила, играла приторная улыбка. Тем не менее какая-то непонятная ей самой сила мешала Джасмин отвести глаза. Лицо это было до неприличия женственным: бледная кожа, полные красные губы и румяные щеки. Венчала его копна темных волос, зачесанных наверх по последней французской моде и густо умащенных бриолином. Рот, как всегда, кривился в натянутой улыбке, а глаза, которые Джаз так хорошо знала, бегали по всей комнате. Через некоторое время они остановились на ней. Доля секунды — и эти яркие глаза встретились с ней взглядом. Момент узнавания — и вот уже они наполнились подобающей случаю сердечностью.
— Джасмин Филд! Сколько лет, сколько зим! Мне следовало догадаться, что и ты здесь будешь, — сказал Гилберт Валентайн, ее бывший коллега, а ныне театральный журналист с огромным апломбом, пишущий для маленького элитного театрального журнала с не меньшим апломбом. Она знала, что Гилберт на полном серьезе считал себя выдающимся журналистом, — да и вообще выдающейся личностью, — хотя всем было ясно, что он просто использовал свое привилегированное положение, позволявшее ему посещать все закрытые просмотры и актерские тусовки, для того чтобы к своей успешной карьере журналиста добавить еще одно амплуа — источника жареных сплетен для глянцевых журналов. Делал он это не ради денег, хотя деньги никогда не помешают, а ради особой славы, которой он так жаждал. Быть известным в кругу самых страстных охотников за славой — не это ли уже огромное достижение?
Гилберт Валентайн был человеком опасным. Еще делая самые первые шаги в театральных кругах, он, хамелеон по натуре, усвоил жеманную манеру общения с целью понравиться своим жертвам. И до сих пор не мог от нее избавиться. Гилберт полностью вошел в роль и держался как истинный актер-трагик. И его манера поведения и все остальное в нем было лживым. Именно из-за таких, как он, журналистов и не любили: вечно он всех актеров выставлял в дурном свете. А если они не приглашали его на свои тусовки, Валентайн все равно умудрялся добывать о них сплетни через кого-нибудь из актерской братии, жаждущего подлизаться к нему. Так что актерам деваться было некуда, и они общались с ним как с приятелем, причем многие из них неплохо справлялись с этой ролью, может быть, лучшей в их жизни. Хотя умаслить Гилберта было не так уж и сложно. Для этого требовалось только одно — рассыпаться в комплиментах по поводу его творений. У Гилберта была своя ахиллесова пята — он сомневался в качестве своей работы. Валентайн был из тех, кто дожидается появления своего некролога, предвкушая, как все редакторы лучших газет будут бить себя в грудь и стенать, что они никогда не публиковали на своих страницах опусы этого гения. Ему и в голову не приходило, что его некролог уже написан и хранится в папке на букву Д — «Дрянь».
— А я и не знал, что ты у нас неудавшаяся актриса! — покровительственно пропел он. Можно подумать, что у Джаз меньше прав прийти на прослушивание, чем у него самого. Гилберт присел рядом.
Ей так нестерпимо хотелось осадить его, заявив: «Как, впрочем, и ты», — но Джасмин прекрасно понимала, это лишь умалит ее достоинство. Что очень огорчало девушку.
Так что она просто улыбнулась и сказала:
— Ну, зато теперь ты знаешь обо мне все.
— Боюсь, не все, — самодовольно улыбнулся Валентайн. — Как дела в вашем милом маленьком дамском журнальчике?
Джаз вполне могла бы напомнить ему общеизвестную статистику: читательская аудитория «Ура!» — ее «маленького дамского журнальчика» — была на три четверти миллиона больше, чем у его элитного журнала. Но вместо этого она лишь глубоко вздохнула и сдержанно произнесла:
— Неплохо, спасибо.
— Вот и замечательно, — проворковал он.
— А как дела в мире театральной журналистики, где все отличаются тонким художественным вкусом?
Гилберт тяжело вздохнул, потер глаза пухлыми, белыми руками, но тут же спохватился — лучше этого не делать, так как набриалиненные волосы спадали прямо на глаза. Джаз заволновалась: уж не намерен ли он случайно пробоваться на роль Дарси?
— Архиплохо. Никто не ценит того, что мы делаем. Но, — стоически признался он, — моя работа мне нравится. Жить без этого просто не смог бы.
— Конечно, не смог бы.
— Ты так хорошо меня знаешь.
Джаз с грустью кивнула.
Валентайн покровительственно похлопал ее по руке, которую девушка тут же отдернула — внезапно зачесалась щека.
— Ну так признайся, какую же роль ты хотела бы получить?
Джаз засмеялась.
— Да я просто так пришла — набраться опыта.
— Ага! — воскликнул Гилберт, обличающе тыча в нее перстом. — Ты здесь, чтобы собрать материал для своей колонки! «Работая с Гарри Ноублом». Или что-нибудь в этом роде! Молодец, девочка! Я сделал то же самое в прошлом году, когда устраивали прослушивание для желающих играть в спектакле «Где же моя другая нога?» в театре «Лягушка и гончая». Я написал очень-очень смешную статью. Ну просто блеск.
Джаз с трудом выдавила из себя улыбку. Почему Гилберт оказался здесь, можно было не спрашивать — и так ясно. Конечно, он слегка побаивается Гарри Ноубла, но в то же время надеется неплохо заработать. И еще Джасмин была уверена, что в глубине души Валентайн всегда хотел быть актером, — обычное дело для журналистов, работающих в театральной среде.
— Ты, конечно же, понимаешь, — вкрадчиво сказал Гилберт, — что я лично знаком с Гарри Ноублом.
Джаз вопросительно подняла брови, и этого оказалось вполне достаточно, чтобы вдохновить Гилберта и дальше развивать эту тему.
