— Эй, — позвала она. — Здесь есть кто-нибудь?
Когда никто не ответил, она спустилась вниз. Подвал был длинным и низким, залитый бетон покрылся паутиной трещин. В воздухе повеяло холодом, и от этого ощущения у нее по коже побежали мурашки.
Первое, на что она обратила внимание, были корни. Казалось, что белая ива, растущая перед ее спальней, предприняла самостоятельную атаку, ее древесные ветви пробивались сквозь широкие трещины в фундаменте. По стене тонкой сетью вен ползли более мелкие побеги. Они выглядели так, словно их подстригли, чтобы придать нужную форму, подобно тому, как лесовод растит плющ в беседке. Только вместо деревянной решетки клубни были аккуратно переплетены парой толстых железных цепей, которые кто-то прикрепил к потолку болтами.
И там, закованное в кандалы, было второе, что она заметила:
Питер. Уже не мальчик, каким она его помнила, а взрослый.
Он повис на цепях, руки скрещены над головой, худощавое тело было бледным, как мрамор. Спутанные седые волосы падали ему на лоб, и на нем не было ничего, кроме пары брюк и круглого кулона, висевшего на толстом кожаном шнурке.
Острая волна ужаса пронзила ее насквозь. На мгновение она забыла о своей мести, и канистра с грохотом упала на землю у ее ног. Питер вздернул подбородок при этом звуке, и она встретила взгляд цвета жидкого серебра. Взгляд, ради избавления от которого она сделала все возможное.
Он не выглядел напуганным, находясь здесь, изможденный, голодный и наполовину обвитый кореньями. Он не выглядел обрадованным от того, что увидел ее. Вместо этого он нахмурил темные брови. Уголки бескровного рта опустились в повелительной гримасе.
— Наконец-то ты вернулась домой, — сказал он, и в его голосе прозвучало нетерпение. — Давно пора.
2. Питер
Никто не помнил имени Питера Криафола.
Его анонимность была случайной. Он так долго говорил так мало, пряча свои секреты за щеку, как леденцы, что, когда наконец отправился на поиски, они исчезли. К этому времени в живых уже не осталось никого, кто помнил бы, кем он был до того, как приехал в Уиллоу-Хит.
Это был досадный побочный эффект бессмертия.
Дело было не в том, что Питер не мог умереть. В целом ему это хорошо удавалось. Просто он не мог оставаться мертвым. Не имело значения, как он умер — быстро и безболезненно или медленно и мучительно. Каждый раз, когда это случалось, он падал, и его закапывали глубоко в землю, а тело скармливали безжизненной роще в глуши. Следующий рассвет заставал его лежащим на неглубоких корнях высокой сосны. Он был уже не маленьким мальчиком, просящим милостыню, а розовым и плачущим младенцем.
И никто не знал, почему.
— Он бросает вызов смерти, — сказали Уэстлоки, когда он впервые попал к ним на попечение. — Чудо медицины! Необычность! Научный образец!
Ученые и чародеи собирались толпами, чтобы потыкать в него ланцетами и ножами. Они наносили его клетки на полоски стекла и изучали их под микроскопом. Препарировали его, как лягушку.
Они убивали его все более изощренными способами, пока он не научился переносить все это без единого стона. Он мало что переносил из жизни в жизнь, но, по крайней мере, ему всегда удавалось помнить, как достойно умереть. Он полагал, что это врожденное свойство — подобно тому, как одомашненные собаки все еще закапывают кости зимой, или как вороны запоминают лица из поколения в поколение.
В нем дремал первобытный инстинкт, который делал его чрезвычайно искусным в молчаливой тишине.
И он терпел Уайатт Уэстлок тринадцать долгих летних месяцев.
Он не мог вспомнить знакомство с ней. Помнил только, что она всегда была рядом в этой конкретной жизни — громкая, непостоянная и склонная к припадкам, которые заставляли его зажимать уши и убегать в горы с такой скоростью, что олени обращались в бегство.
Он также не помнил, чтобы встречался с Джеймсом Кэмпбеллом, помнил только, что летом тот всегда сопровождал отца в Уиллоу-Хит и всегда, всегда привозил с собой полные карманы конфет. Ириски и мальтезеры, бумажные пакетики с начинкой из желейных конфет и полурастаявшие шоколадные батончики. Они сидели на сумеречном лугу, между ними мерцала золотом банка со светлячками, и ели до тех пор, пока у них не начинали ныть зубы и болеть животы.
— Не приберегай ничего для Уайатт, — говорил Джеймс. — Она весь день вела себя как девчонка.
К тому времени Питер прожил так долго, что уже начал забывать вкус смерти. Отец Уайатт Уэстлок вернулся из города с дипломом колледжа, беременной женой и современным взглядом на ритуальные жертвоприношения. Его самым первым указом на посту управляющего Уиллоу-Хит был положен конец многовековой практике.
— Это варварство, — однажды услышал Питер слова матери Уайатт. Он сидел, запершись в кухонном шкафу, и наблюдал, как они пьют утренний кофе. Печенье, которое он стащил из кладовой, начало крошиться у него в кулаке. — Непоправимо, судя по тому, как здесь все устроено. Я провел всю свою жизнь, наблюдая, как эти глупые старики год за годом обирают этого мальчика. И ради чего?
— Необходимость делает из людей чудовищ, — последовал осторожный ответ матери. — Ты лучше, чем кто-либо другой, знаешь, что ждет тебя там, в лесу.
— Должен быть лучший способ, — сказал отец. — Он всего лишь ребенок.
— Пока что. — Ложка звякнула о край кружки. — Но он вырастет, если ему позволить. Мне только интересно, во что превратится такой мальчик, после стольких лет мучений.
Хотя к тому времени убийства прекратились, мучительная боль от церемонии осталась. Однажды в летнюю полночь Питер по-прежнему привлекал к себе все взгляды в Уиллоу-Хит. Под наблюдением приближенных патриарха Уэстлока он стал Питером бессмертным: живой иконой и современным чудом. Он лежал, истекая кровью, на алтаре, его плоть затягивалась вокруг ножевой раны, и наблюдал, как взрослые мужчины падают на колени. Он набивал легкие благовониями, его живот был полон огня, и он обещал себе, что однажды воспользуется шансом и вырвется на свободу.
Потому что, как у любого пленника, у него был план побега.
И ключом была Уайатт Уэстлок.
Она выглядела иначе, чем он помнил. Уходя, она была гибкой и беспокойной, ее лицо было покрыто веснушками, как и у Питера. Теперь, в обрамлении изъеденного корнями бетона, она стояла совершенно неподвижно. Ее карие глаза были широко раскрыты и блестели, волосы собраны в клубничный пучок, и она выглядела одновременно очень знакомой и совершенно новой.
— Питер? Твою ж мать.
И вот она уже перед ним… ее прикосновение к его горлу было подобно тлеющему угольку. Неуклюжие пальцы нащупали его сонную артерию и нитевидный пульс, бьющийся под кожей.
— Питер, — повторила она, на этот раз более настойчиво, чем раньше. — Питер, ты меня слышишь?
Она появилась в поле его зрения, и он встретился с ее пронзительным взглядом… взглядом, который он тринадцать бурных лет изо всех сил старался не воспроизводить в своей памяти.
Потому что дело в том, что Питер никогда не хотел, чтобы Уайатт Уэстлок была ему другом.
Он хотел ее смерти.
— Боже. — Теперь она что-то бормотала, паника сбила румянец с ее щек. — С тобой все в порядке? Не отвечай… конечно, ты не в порядке. Это был глупый вопрос, забудь, что я его задала. Мне вызвать полицию? Скорую?
Она выудила телефон из кармана брюк, шаркая ногами по бетону, потом принялась расхаживать вперед-назад. Вперед-назад, вперед-назад, бессвязно бормоча на ходу.
— Да ладно. У меня нет сигнала. Вы что, издеваетесь надо мной? — Она остановилась и вгляделась в темноту, время от времени встречаясь с ним взглядом. — Где ключи? Должны же быть ключи. Они должны быть где-то рядом, верно?
Находясь так близко, он мог видеть, как бьется пульс на ее шее. Кровь Уэстлоков, не пролитая. Наконец-то он нашел выход из этого бесконечного, бессмертного круга. Это было все, о чем он думал почти восемнадцать долгих лет.
