с головой увязал в ситуациях, когда отличить живое существо от неживого оказывалось слишком сложной задачей, особенно без развернутого и неспешного мониторинга, без техники, без лингваров и мемографов, когда все идет кувырком, вкривь да вкось и через задницу. Ничем хорошим такие переделки не заканчивались. Эмо-фон исходил не от белых тварей, здесь был кто-то еще, отстраненный и удаленный наблюдатель, не вступавший в игру до поры, и это к нему относились странные слова Феликса Грина о Всадниках Апокалипсиса. Разбираться было некогда, а приходилось. Но, похоже, всю сложность обстановки оценить мог только Кратов, и пока он, пятясь под призрачную защиту корабля, панически выстраивал линию конструктивного поведения, решение за него приняли другие люди. Огонь из фограторов открыли одновременно Брандт и Белоцветов. Залпы выжигали в трепетавшей над головами сети безобразные пробоины, что удивительным образом вносило сумятицу в планы атаковавшей стороны. Белые нити спутывались в колтун и падали на самих тварей, лишая их подвижности.
– На корабль! – заорал Кратов.
Почему-то он ни секунды не сомневался, что ему удастся открыть люк «гиппогрифа», хотя с момента, когда это случалось в последний раз, для корабля прошло двадцать лет мертвого кружения в космическом холоде и темноте, да и сам Кратов никогда этого не делал: доступом на борт распоряжался лично первый навигатор Олег Иванович Пазур. Впрочем…
– К грузовому люку!
Там было проще, он когда-то открывал грузовой люк возле поврежденной гравигенной секции, через который Стас Ертаулов отправился в свое невообразимое погружение в экзометрию, откуда так до конца и не воротился. Как там дальше сложилось с этим несчастным люком, Кратов не помнил. Сейчас он бежал, не оглядываясь, увязая в сугробах, позади него судорожно вздыхали «калессины», частил всхлипами фогратор неизвестной модели в руках Брандта, слышались невнятные возгласы, хрустел снег, и над всем творившимся безумием высоко и безучастно трепетал чужой эмо-фон. Всадники Апокалипсиса… яркая фраза, с которой не увязывалось никакого реального образа. Белые скелеты в ржавых латах на белых изможденных конягах. Дюреровские черно-белые мужики с мечами, трезубцами и злыми крестьянскими рожами. Васнецовские голоногие атлеты на лубочных откормленных лошадках… Феликс Грин иногда и не к месту обнаруживал наклонности к странным метафорам…
Всем на «гиппогриф». Там они укроются, переведут дух, соберутся с мыслями. Какая-никакая, а броня. Может быть, удастся поднять защиту. Старичку немало досталось испытаний, но хотя бы какие-то системы должны были сохраниться и функционировать… Вот и люк. Овальное темное отверстие прямо над головой. Два с половиной метра – сущий пустяк. Подтянувшись на руках, Кратов ввалился в грузовой отсек, опрокинулся на спину и перевел дух. Но расслабляться времени не было. Он приготовился затаскивать на борт первого, кто подбежит, а уж вдвоем они управятся скорее… Под кораблем никого не обнаружилось. Кратов сделал несколько резких и коротких дыхательных упражнений – гипервентиляция легких, чтобы прочистить мозг и подготовить себя к стрессовым нагрузкам! – и свесился по грудь из люка. Быстро огляделся.
– Эй, где вы все?..
Никто не ответил, никто не появился. Он прислушался: в полной тишине часто и весомо билось его собственное сердце. Больше ни единого звука. И никакого эмо-фона, ни чужого, ни человеческого. Пустота и безмолвие.
– Татор, ответь! Кто-нибудь, ответьте!..
Выждав с полминуты, что показалось ему вечностью, сознавая безнадежность своих попыток, он вызвал «Тавискарон». И снова, как тогда, на станции «Тетра» – глухое, безнадежное, мертвящее одиночество.
Что-то было не так.
Он вдруг вспомнил.
Двадцать лет назад они покинули «гиппогриф» с закрытым грузовым люком. Пазур сам и закрыл его, чтобы помешать Кратову, который в отчаянии вознамерился броситься в экзометрию на выручку сгинувшему там Стасу Ертаулову.
Но теперь люк был снова открыт.
Ловушка для всякого, кто окажется достаточно проворным и расчетливым, чтобы ускользнуть от белых тварей с их ловчими сетями. И от этих… Всадников Апокалипсиса, которых не видел никто, кроме Феликса Грина.
«Думаете, что поймали шустрика? Как бы не так. Глядите, чтобы я вас самих не затравил».
– Свет! – приказал он, совершенно ни на что уже не рассчитывая.
И стал свет.
3
Все эти годы «гиппогриф» не только терял остатки энергии, тихонько угасая посреди космического мрака и холода. Он затаился, сосредоточился и, когда представилась возможность, обновил свои ресурсы. И, что совершенно не исключалось, кое-как сам себя подлатал. Это были действия на уровне квазимеханических инстинктов, изначально заложенные во всякую земную технику. На полную регенерацию рассчитывать не стоило, и вряд ли уцелели интеллектронные схемы бортового когитра… Кратов без промедления проверил свою догадку и убедился: нет, не уцелели. Точно так же вряд ли сохранились летательные способности, но базовые системы наверняка восстановились. А базовыми системами были жизнеобеспечение, энергоснабжение и, кстати говоря, защита.
– Закрыть грузовой люк! – скомандовал Кратов.
Тяжелые створки легко и, как показалось, с торопливой услужливостью сомкнулись.
«Все было иначе, – думал Кратов. – Люк был закрыт. Пазур закрыл его своей властью. Поэтому я не смог прийти на помощь Стасу. Вместо этого мне пришлось подключить свое сознание к рациогену, превратиться в сумасшедший гибрид человека и машины и двинуться напролом, сквозь внутренности корабля, к поврежденной гравигенной секции, чтобы привести ее в чувство. И мне это удалось. Но за те годы, что меня здесь не было, кто-то пришел, открыл люк и… – он огляделся, заранее уже предугадывая, что за картина предстанет его взгляду, – …забрал рациоген». Свет был неяркий, аварийный, он едва выхватывал из сумрака очертания металлических ящиков, какие-то ребра жесткости и заиндевевшие поверхности. В проходах темнели страдальчески заломленные лапы сервомехов.
– Полный свет! – потребовал Кратов.
Он не без труда протиснулся между сорвавшимися с креплений вмятыми коробами и оказался в центральном проходе. Здесь они со Стасом весело и жизнерадостно трепались о полной волнующих открытий жизни звездоходов, что-то выдумывали на ходу и неуклюже заигрывали с Рашидой. Потом все изменилось. Обрушилось на них всей тяжестью. Придавило и скомкало. Атака из экзометрии. Неуправляемый полет в никуда. Ему пришлось вернуться в грузовой отсек уже в опрокинутом, дезориентированном корабле, цепляясь за лапы сервомехов и неловко перепрыгивая с контейнера на контейнер. Тогда у него все получилось. А теперь?
«Как там шутейно окрестил его Стас? Походный салон-вагон Его Императорского величества… Доктор же Морлок, последний живой участник проекта интеллектуальной революции человечества, называл его просто Прибор. С большой буквы и с едва ощутимым нежным придыханием в голосе».
Рациоген был на прежнем месте.
Все там же, где целую жизнь тому назад Кратову пришлось разорвать фантасмагорическую связь между машиной и своим мозгом.
Они оба сопротивлялись расставанию как могли.
Вот
