Все это давит на психику. Ну и еще врожденная трусость, конечно, куда же без нее. Безлюдье, тишина — и врожденная трусость. Только и всего.
Тварей, хитрых настолько, чтобы маскировали свои шаги за чужими, нет, таких тварей в природе не бывает.
Но ведь это в природе… А здесь… Здесь живет чертова сука, у которой на заднем дворе семьдесят пять холмиков. И если это не котята‑ягнята, а…
Стоп. Хватит. Не надо становиться параноиком. Не первый раз на охоте, верно?
Я двинулся дальше. Ловя себя на том, что изо всех сил прислушиваюсь к эху шагов.
Но то ли здесь, в центре холла, акустика изменилась, то ли раньше мне просто почудились… На самом деле не такое уж оно и сильное, это эхо. Вовсе не напоминает стук когтей.
Ступени лестницы сливались в темноте. Я осторожно нащупал ногой первую, медленно перенес вес. Ступени, как и пол, совершенно не скрипели. Словно камень под ногами. А вот запах изменился.
Теперь ясно, зачем в воздухе столько благовоний. С каждой ступенькой вниз пряная ширма ароматических палочек истончалась. Уже не скрывая тот, другой, запах. Прогорклость жженого жира, кислинку ржавчины, затхлость сырого камня… и за всем этим запах очень слабый, но тяжелый, давящий в самое основание носа, за глазами…
Запах, какой бывает в дешевых мясных лавках, где убираются редко и плохо. Или слишком долго работают без ремонта. Так долго, что запах пропитывает стены — запах застарелой крови, вонь мертвой плоти.
Ступени шли не прямо, а закручивались влево, под широкий верхний пролет. Изгиб поглотил остатки света. Теперь я шел в полной темноте, вытянув перед собой руки. Пальцы наткнулись на что‑то гладкое. Лакированное дерево? Похоже.
И только теперь я заметил красноватый отблеск внизу. Под дверью пробивался свет. Я нащупал ручку, повернул. Толкнул дверь. Здесь тоже не заперто. Эти суки вообще почти не запирают дверей — им как бы и незачем…
Я приоткрыл дверь шире и скользнул внутрь.
Весь полуподвальный этаж — один огромный зал. Никаких внутренних стен, только арочные опоры. Откуда‑то из‑за них лился теплый свет живого огня, тихое потрескивание свечей…
Где‑то там, за колоннами, огоньки задрожали, и тени от колонн заметались по полу. Постепенно успокоились… Это нормально. Всего лишь завихрения воздуха оттого, что я распахнул дверь, не сразу добрались в дальний угол. Ничего необычного.
И все‑таки я помедлил у порога. Предчувствие, черт бы его побрал! Оно никуда не пропадало. Не желало убираться.
А может быть, это из‑за запахов. Кислинка коррозирующего металла, тяжесть старой крови… Может быть, в них все дело.
Но я всем телом, кожей чувствовал что‑то еще. Что‑то было не так.
Еще бы понять что…
Внимательно оглядываясь, я медленно зашагал вперед, стараясь держаться в середине проходов. Впритык к колоннам лучше не проходить. Мало ли…
Здесь пол был каменный. Шаги отдавались громче. Эхо опять походило на цоканье звериных коготков.
Нервы, чертовы нервы…
Я размял пальцы. Руки — это сейчас мое единственное оружие. Револьвер, мой любимый Курносый — в девичестве Chief's Special с титановой рамкой — в четырех верстах отсюда. Нож там же. Сейчас со мной ни пистолета, ни ножа. Ничего нельзя, когда идешь против этих чертовых сук.
Только руки — и то, что у тебя в голове. То, что обычные люди изо всех сил стараются забыть…
Медленно вперед, всматриваясь в тени колонн. Держась на равном расстоянии между ними. Никогда не знаешь, что тебя ждет.
Дверь осталась далеко позади. Из‑за колонн показалась одна свеча, другая… Краешек камня над полом, потом и все остальное. Я такое уже видел.
Мраморные глыбы, сложенные под последней колонной, как пьедестал. В три ступени. На каждой ступени сотни свечных огарков. Горят далеко не все, но даже так света более чем достаточно.
На вершине пьедестала огромная, размером в раскинувшегося человека, круглая пластина, сплошь покрытая патиной. На ближнем краю патина благородно‑изумрудная. На дальнем, упершемся в колонну, — темная, почти бурая. Там патина в нескольких местах содрана: несколько длинных узких царапин, в них тускло светилось серебро.
С колонны на все это взирала козлиная голова. Здоровый козлина был при жизни, под центнер, если не больше. Рога очень длинные, похожи на узкий штопор. Capra falconeri, козел винторогий.
Я уже стал специалистом в этих чертовых полорогих, будь оно все проклято…
Редкий экземпляр, между прочим. Обычно сарга falconeri рыжеватые, а этот черный, как уголь. И рога отменные, без единого скола. Да и таксидермист свое дело знал, хорошее чучело получилось. Даже слишком хорошее…
В глазницах вместо стандартных желтых стекляшек рубины. Когда огоньки свечей вздрагивали, языки света скользили по козлиной морде, заглядывали в кроваво‑красные камни — и рубины оживали. Словно и не камни это вовсе, а две тонкие стеклянные чешуйки, за которыми чьи‑то внимательные глаза…
Я мотнул головой, прогоняя наваждение. Усмехнулся и подмигнул морде:
— Привет, блохастое.
Но никакого облегчения не испытал. То ли из‑за освещения снизу, то ли в том были виноваты руки таксидермиста, настоящего мастера, но казалось, что чучело подмигивает мне в ответ. В чуть подрагивающем свете свечей ухмылка гуляла по морде. Едва заметная, но ощутимо злая. Мстительная.
И — глаза…
То есть рубины. Не просто стоят в глазницах. Смотрят — и именно на меня. Словно тот, кому приносились жертвы на этом алтаре, сейчас здесь. Прямо за этими рубиновыми чешуйками.
Я облизнул пересохшие губы. Нервы, чертовы нервы! Конечно же ничего подобного не бывает. Просто камни!
Просто красные стекляшки, и больше ничего. Конечно же.
Но говорят, что морды, под которыми приносились жертвы, как намоленные иконы. Нельзя глумиться без последствий. А под этой мордой…
Семьдесят пять холмиков. И теперь я точно знаю, что это не ягнята‑поросята. Серебряная пластина алтаря слишком велика для овечек‑хрюшечек…
Я натянул перчатки туже. Нарочито шумно выдохнул — от души, давая выход раздражению.
Говорят… Мало ли что говорят!
Верить в некоторые вещи — первый шаг к концу!
А сделаем‑ка мы вот что — для успокоения. Я шагнул к изголовью алтаря. К самой колонне, к взирающей на меня морде. Невысоко висит…
Черная блестящая шерсть усеяна мелкими темными пятнышками. Случайно забрызгали. И я даже знаю чем.
Но я все равно поднял руку, чтобы потрепать эту козлиную морду как безобидную домашнюю шавку, дернуть за бородку…
Не дернул.
Замер, а сердце в груди дрогнуло и провалилось куда‑то.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
