Я снимаю ночную сорочку, стаскиваю с трюмо нижнюю юбку и чулки, начинаю одеваться. Когда я разглаживаю на бедре второй чулок, в комнату без стука влетает Элис.
— Доброе утро!
Она с размаху плюхается на кровать, глядя на меня снизу вверх со свойственным только ей одной очарованием — таким, что дыхание перехватывает.
Однако меня все равно потрясает, как легко и без малейших усилий переходит она от едва скрываемой горечи к скорби, а потом — к полной безмятежности. Казалось бы, чему удивляться, у Элис настроение всегда меняется быстро. Но на лице ее не видать и следа печали, ни следа ночной меланхолии. По правде говоря, если не считать того, что сегодня сестра надела простое платье без каких бы то ни было украшений, выглядит она совсем как обычно. Должно быть, меняться внешне в зависимости от того, что творится внутри, суждено только мне.
— Доброе утро.
Я торопливо пристегиваю чулок, стыдясь, что до сих пор ленюсь в спальне, тогда как сестра уже давно на ногах. Потом иду к шкафу — взять платье, а заодно укрыться от этих глаз, что всегда слишком пристально всматриваются в мои глаза.
— Видела бы ты дом, Лия! Вся прислуга в трауре — тетя Вирджиния велела.
Я поворачиваюсь взглянуть на сестру. Щеки у нее раскраснелись, глаза взбудораженные. Я стараюсь подавить досаду.
— Во многих домах принято соблюдать траур, Элис. Отца все любили. Уверена, слугам самим хотелось выказать ему дань памяти.
— Ну да, а мы теперь завязнем дома на целую вечность, а тут такая скучища. Как думаешь, тетя Вирджиния отпустит нас на следующей неделе в школу? — Она продолжает, даже не дожидаясь, пока я отвечу: — Хотя, конечно, тебе-то что! Ты только счастлива будешь, если вообще больше никогда Вайклиффа не увидишь.
Я даже не пробую спорить. Все знают — Элис жаждет более утонченной и цивилизованной жизни девушек в Вайклиффе, где мы дважды в неделю посещаем занятия. А я там чувствую себя диковинной зверушкой под стеклом. В школе я украдкой поглядываю на сестру: она вся мерцает и переливается в блеске светских условностей. В такие минуты мне думается, что она совсем как наша мать. Наверное, так оно и есть. Из нас двоих лишь я нахожу отраду в покое отцовской библиотеки, и лишь Элис может соперничать блеском глаз с нашей матерью.
* * *
Весь день мы проводим в почти тишине потрескивающего огня. Мы привыкли к уединению Берчвуд-Манора и научились находить себе занятия в его мрачных стенах. Сегодня все совсем как в любой другой дождливый день, вот только не хватает разносящегося из библиотеки гулкого отцовского голоса да запаха его трубки. Мы не говорим ни о нем, ни о его странной смерти.
Я стараюсь не смотреть на часы: боюсь, что и без того неспешное время замедлится еще больше, если я стану следить за ним. И надо сказать, уловка работает. День проходит куда быстрее, чем я ожидала. Короткие перерывы на ленч и ужин помогают мне приблизить момент, когда наконец можно бежать в забвенье сна.
На этот раз я не гляжу на запястье перед тем, как забраться в постель. Не хочу знать, осталась ли отметина на прежнем месте. Изменилась ли. Стала ли глубже или темнее. Скользнув в кровать, я проваливаюсь во тьму и ни о чем не думаю.
Я оказываюсь в странном, промежуточном месте — том самом, куда попадаем мы все, прежде чем наш мир погрузится в сон, — и тут вдруг слышу какой-то шепот. Сперва лишь только мое имя, как будто меня зовут откуда-то из дальнего далека. Но шепот все нарастает, становится многоголосым — и все голоса что-то лихорадочно бормочут: так быстро, что мне лишь изредка удается разобрать слово-другое. Шепот звучит все громче, все настойчивее требует моего внимания — и вот я уже больше не могу его игнорировать, ни секунды. Я рывком сажусь в постели, а отзвуки последних слов эхом раскатываются у меня в голове.
Темная комната.
На самом деле ничего удивительного. Со дня смерти отца Темная комната не покидала моих мыслей. Ему не полагалось там находиться. Только не там — в комнате, что превыше всех остальных пробуждает воспоминания о моей матери, его покойной обожаемой жене.
И все же в те последние секунды, когда жизнь призраком ускользала из его тела, он был именно там.
Я сую ноги в тапочки и подхожу к двери. Но перед тем как открыть ее и выглянуть в коридор, на миг останавливаюсь и чутко прислушиваюсь. Дом тих. Ни в комнатах этажом выше, ни в кухне внизу не слыхать шагов слуг. Должно быть, уже очень поздно.
Все это проносится у меня в голове за считанные секунды, почти не регистрируемое сознанием. Внимание мое привлекает другое. То, от чего волоски на руках и сзади на шее у меня становятся дыбом — чуть приоткрытая дверь в дальнем конце коридора.
Дверь в Темную комнату.
Странно, очень странно, что именно эта дверь из всех многочисленных дверей дома сейчас приоткрыта, но еще удивительнее слабое сияние, струящееся из узкой щели.
Я перевожу взгляд вниз, на свою отметину. Даже в сумраке коридора отчетливо видно, как она темнеет на запястье. «Не этого ли я хотела? — думаю я. — Не таит ли Темная комната ключей к разгадке смерти отца или появления у меня этого знака?» Сейчас, в эту самую минуту, все выглядит, точно меня нарочно призвали сюда — узнать ответы на вопросы, которые давно не давали мне покоя.
Я осторожно крадусь по коридору, старательно поднимая ноги, чтобы подошвы шлепанцев не шаркали по деревянному полу. Однако, добравшись до двери в Темную комнату, останавливаюсь в нерешительности.
Внутри кто-то есть.
Из комнаты доносится голос — тихий, но настойчивый. Не тот панический шепот, что призвал меня сюда. Не хор разрозненных голосов. Нет. Всего один голос. Один человек что-то шепчет в Темной комнате.
Я не смею приоткрыть дверь пошире — а вдруг она заскрипит? Поэтому я наклоняюсь к самой щели, осторожно заглядываю через нее в комнату, хотя щелочка совсем узкая — поди разбери хоть что-нибудь. Сперва я ничего толком и не вижу — лишь тени да неясные очертания. Но скоро глаза привыкают к темноте, и я различаю свисающие белые полотнища чехлов на мебели, темную громаду — платяной шкаф в углу — и какую-то фигуру, что сидит на полу в окружении свечей.
Элис!
Моя сестра сидит на коленях на полу Темной комнаты, закрыв глаза и опустив руки вдоль тела. Свет множества свечей омывает ее тело мягким желтоватым сиянием. Она что-то бормочет, шепчет, точно обращаясь к кому-то совсем рядом, хотя я не вижу ни единой живой души в такую узкую щель.
Я оглядываю комнату, осторожно, чтобы случайно не задеть дверь, не расширить щель, не разбудить Элис. Внутри больше никого нет. Лишь Элис все так же бормочет что-то себе под нос, как будто исполняет некий диковинный ритуал. Но даже и эта зловещая церемония, от которой у меня по всему телу ползут ледяные мурашки, не самое странное из всего, что я вижу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
