Читаем без скачивания Девочка и рябина - Илья Лавров

Северов вздрогнул. Юлинька едет в Читу, она будет работать с этим человеком!

— В Москву-матушку прикатил в так называемую творческую командировку. Вечерами смотрю спектакли, а днями — на мытарства господ артистов.

Улыбка обнажила отборные, как зерна кукурузы, большие зубы. Караванову лет тридцать пять. От коренастой, мускулистой фигуры, одетой в поношенный темный костюм, веяло мужицкой силой. Он держался просто, двигался спокойно. На крупном лице с широким носом сверкали насмешливые глаза.

— Вот именно! — заговорил Сенечка. — Ходишь и продаешь себя. А на душе так гнусно, будто в магазине пустые бутылки сдаешь!

Последние три года Неженцев работал в Сызрани. Публика любила его. Но вот приехал новый режиссер, потащил из других театров дружков. Им отдавал лучшие роли. Сенечка выступил на собрании.

— После этого меня почти в статиста превратили. Но ничего, я всегда говорил дураку, что он дурак, а подлецу, что он подлец! И впредь буду говорить!

На «бирже» Неженцеву не везло. Знакомых не было, а без рекомендации устроиться не легко. Вел переговоры, и душу наполняли то надежда, то отчаяние. Кончились деньги. Если не устроится — куда деваться? А он приехал со старухой матерью.

— Голова трещит, — Сенечка потер виски, — тошнит от этой «биржи»!

— Дитя мое, не повергайтесь в пучину озлобления! — засмеялся Караванов, с интересом разглядывая Сенечку. — Дня через три прибудет в столицу с дружеским визитом режиссер Воевода. Я начну с ним переговоры о вас. Думаю, что они пройдут в духе дружбы и взаимопонимания. Ждите совместного коммюнике о встрече двух министров.

Караванов весь был наполнен добродушной иронией. Северову это понравилось.

Лицо Сенечки разрумянилось, глаза из серых стали голубыми, повеселели. Он скрылся в толпе.

— Актеры — большие дети. Их легко увлечь, — улыбнулся Караванов.

Северов посмотрел на него ласково.

— Он способный актер и прекрасный помреж. Устройте его, — и сжал Караванову локоть.

Подошел Дальский.

— Здорово, друг, здорово. Домой вместе едем?

Караванов представил его:

— Наш трагик. Выйдет на сцену — для зрителей трагедия.

Алеша засмеялся, пожимая Дальскому большую, мясистую руку. Потом отыскал Неженцева, отвел в угол, смущаясь, предложил:

— Сенечка, у меня есть лишние деньги. Хочешь, одолжу?

— Что за вопрос?! — обрадовался тот. — С первой же зарплаты вышлю!

…Смеркалось. Мокрый асфальт, как вода, приобрел глубину — горящие лампочки отражались в нем огненными столбами. Девушки с зонтиками проносили букеты багряных кленовых веточек.

Северов удивлялся: три дня назад бродил с Юлинькой чуть не у подножия Эльбруса, а сейчас один шея по шумным улицам Москвы.

И вот они — намокшие Кремль, храм, Мавзолей… С чугунных бород Минина и Пожарского капало. Как будто воины только что вышли из боя и еще не стерли пот.

Текло по стволам голубых елей у Кремлевской стены.

Северов шел, сняв кепку, смотрел на Спасскую башню, и ему представлялись канувшие в прошлое седые века. Вытащил папиросу, но тут же спрятал, сердито посмотрел на бумажку, прилипшую к торцам.

Опять вспомнил о «бирже». Прыгал, порхал Кадя с подбритыми бровями. Как они, эти Кади, играют рабочих, колхозников? Они же, кроме актерской братии, никого и ничего не знают!

Алеша вспомнил: это же самое говорил и Голобоков…

На второй день режиссеры заметили Северова. Ему предложили ехать в Курган, в Курск, в Тюмень. И он уже решился выбрать Курск, но неожиданно появившийся Никита Касаткин перепутал все планы.

Касаткин распахнул дверь, остановился на пороге и звонко произнес:

— От матушки Волги артистам привет! — присел на левую ногу, склонился, как придворный короля Людовика, поболтал рукой над полом.

Многие обернулись и, увидев щекастого толстяка в клетчатом костюме, рассмеялись.

Касаткина уже окликали знакомые. А он, увидев Алешу, двинулся к нему, чиркнул спичку о лоснящуюся подошву, поднес актеру с незажженной папиросой. Врезался в толпу. Какая-то актриса чихнула. Касаткин выдернул платочек, торчавший у нее из кармана, подал: «Будьте здоровы!» Он пробирался, пожимая десятки рук, рассыпая шутки, хохоча, хлопая по плечам. С ходу облапил Северова:

— Чертушко! И письма не мог написать?!

…С детства Касаткин мечтал быть фокусником или актером. Но когда почти все молодые, здоровые мужчины из колхоза ушли на фронт, пятнадцатилетний Никита сел на трактор. Если, бывало, трактор останавливался, у Касаткина не хватало сил завести. Он дергал ручку и плакал.

И только уже после войны он появился на пороге казанского театра и заявил, что хочет учиться в студии.

— А что вы можете? — спросил режиссер, седой и величественный, как могут быть величественными только режиссеры.

Касаткин внезапно подпрыгнул и два раза перевернулся в воздухе.

Режиссер от неожиданности откинулся в кресле, впился глазами в паренька.

— Могу еще иголкой проткнуть щеку, — таинственно прошептал Касаткин.

В нем было столько простодушия, искренности и врожденного юмора, что режиссер смотрел на мальчишку и, потеряв свое величие, трясся от смеха.

После окончания студии Касаткин работал в нескольких театрах. За отворотами его клетчатых брюк сохранились усики овса с Волги, в кармане — яблочное зернышко из Крыма, на борту пиджака — пятно от кишиневского вина…

— Ну, как ты живешь на белом свете? — шумел Никита.

Северов остановил:

— Потом все расскажу. Я впервые вижу этого режиссера. Кто он? — и показал в угол.

Там сидел человек небольшого роста, худой, смуглый до черноты. Тщательно выбритые щеки, подбородок отливали синевой. Волнистые волосы его были проволочно-жесткие, они даже при движении головы не шевелились. Человек яростно разрывал их, причесывая пятерней. На темном лице серые глаза казались особенно светлыми.

— Кто, кто? — Северов тряс Касаткина за плечо.

— Хэ! Режиссер из Читы, Воевода!

— Мы ехали вместе. Хочешь сведу?

Караванов подвел к Воеводе Неженцева.

Алеша поправил галстук. Рука вздрагивала.

— А кто ему нужен?

— Э, он закидывает сеть на крупную рыбу — комик, любовник, резонер. Ну и, конечно, на всякую молодую плотвичку. Да ты не спеши! Дел приличных нет, все мелочь или дальние. Съезд режиссеров в самом разгаре. Вот-вот должны подъехать южные «дела». Нас, молодых, любой театр с руками и ногами проглотит!

— Молчи! — все больше волновался Северов. — Я должен работать у него! Понял?

От Воеводы, улыбаясь, отходил Неженцев.

— Взял. А ну, крой! — подтолкнул Алеша Касаткина.

— Дай хоть осмотреться! А то с корабля на бал! — взмолился Никита.

— Ну! — Северов сверкнул глазами.

— Вот сатана!

Касаткин подлетел к Воеводе. Алеша слышал, как приятель сыпал:

— Очень способный… Яркий, сочный… Зарплата небольшая… Зритель любит… Ручаюсь за него… Не пожалеете, полезный для театра…

Караванов тоже что-то говорил, по своему обыкновению усмехаясь.

Воевода оценивающим взглядом осматривал лицо и фигуру Северова, а Северов делал вид, будто ничего не знает. На скулах проступил румянец. Шумела, двигалась толпа, а он почти не видел ее.

Касаткин подбежал:

— Идем. Неженцева взяли и актером и помрежем.

— Если выгорит, памятник воздвигну тебе… в душе! Бронзовый! Вот так же под облаками, на здании! — Алеша показал в окно на каменную девушку.

Воевода спрашивал отрывисто, резко, будто снимал допрос: где работал? Что играл? Зарплата?

И Северов тоже отвечал отрывисто, кратко. А Воевода пристально следил за его лицом, за движением губ, вслушивался в голос, в произношение, смотрел на руки. И вдруг добродушно улыбнулся:

— А теперь скажите сами — хороший вы актер? Только по правде!

Алеша засмеялся:

— И хвалили и ругали. Всякое было.

— Дайте трудовую книжку.

Не взглянув, Воевода сунул ее в карман.

— Аванс получите завтра!

Северов с разбегу налетел на актрису. Не извинился. Он только видел у буфета, в кругу приятелей, клетчатого Касаткина с лоснящимся краснощеким лицом. И еще он видел три ослепительных световых водопада — они обрушивались в гудящий зал из трех огромных окон.

Каменная девушка тянула руки к облакам, ветер развевал ее легкое платье.

— Если ты, бродяга, не поедешь со мной, я душу из тебя вытрясу! — проговорил ликующий Северов, прижав к себе Никиту Касаткина.

Из фиолетовой тетради

Это не записи. Это разговор с тобой. Это я шепчу тебе на ухо…

Пролетевшие гуси обронили над зубчатым лесом белое перо. Оно кувыркалось, плыло. Только что миновали Ярославль. Весь день смотрел в окно вагона.

Прошуршит листок, связанный паутиной в трубку, сверкнут у соседки расширенные глаза, мелькнет на опушке тихий полустанок с журавлем колодца, запахнет осенней остекленевшей речкой, опилками с порубки — и все во мне вздрогнет. Радость струится со дна души. И в струйках — ни одной соринки. Это любовь. Ко всему… К тебе… Это она делает чудеса с душой.