— Прекрати, — угрожающе предупредила Кристиана, ударяя по нижним клавишам. Диссонирующие звуки заставили Артуа покориться. — И никогда не упоминай слово «любовница» снова. Я слишком долго сохраняла свою невинность, чтобы бросить ее к ногам старого толстяка или молодого толстяка, и вообще любого. Я найду себе мужа, богатого мужа. И очень скоро, — добавила она, вспомнив о счетах, которые получила сегодня и отшвырнула от себя.
— Давай поговорим о чем-нибудь другом, Артуа. Тебе нравится мое новое платье?
Артуа откинулся назад и критическим взглядом окинул ее шелковое голубое платье.
— Да, прекрасное платье. Просто очень красивое платье. Твои глаза кажутся еще голубее. Я вижу, что прическу сегодня тебе делал месье Антуан. Но что он там сверху соорудил?
Кристиана дотронулась до тщательно уложенных кудрей, высоко поднятых надо лбом.
— Сверху голубые птички. Как ты думаешь, что это такое? Месье потратил на них два часа.
Артуа наклонился ближе, чтобы лучше рассмотреть какие-то предметы из перьев, уложенные на темных блестящих кудрях.
— Хм. Сами волосы хороши, очень хорошо уложены. Но в отношении этих птичек я затрудняюсь что-либо сказать.
— Это неважно, — твердо сказала Кристиана. — Лично мне нравится.
— Может быть если бы не было ленты? Или пусть лента останется, но эти птички…
— Я уже сказала, что неважно, — воскликнула Кристиана. — В конце концов, это мои волосы.
— Но все же, это немножко глупо, — настаивал Артуа.
Она хмуро посмотрела на него, затем оба рассмеялись так, как смеются друзья.
— Давай попробуем вместе сыграть отрывок из Торелли, — предложил Артуа, и его пальцы пробежали по клавишам клавикордов.
— Ты, между прочим, забыла здесь свою скрипку.
— Я знаю, — ответила Кристиана, вставая и лениво потягиваясь.
Скрипка лежала на верху комода из розового дерева, именно там, где, она знала, скрипка и должна была лежать. Кристиана подтянула по мраморному полу небольшой стульчик для игры на лире и потянулась, чтобы достать инструмент. Ее каблуки наступили на подушку из голубой парчи.
— Ты порвешь сегодня всю драпировку у моей мебели, — заметил Артуа, хотя по тону было видно, что его это мало волнует.
Кристиана не обратила на его слова никакого внимания, открывая золоченые филигранные[4] замки футляра и доставая небольшую скрипку.
Эта скрипка принадлежала ей с двенадцати лет. Ее брат Филипп прислал эту скрипку из Парижа ко дню ее рождения в красивой коробке, перевязанной лентами.
Кристиана училась играть сначала самостоятельно, а потом с помощью репетитора из ближайшего аббатства.
Скрипка служила ей утешением во время ее одинокого и несчастливого детства. Она и ее брат Филипп воспитывались дедушкой, который оставил их в разрушающемся старом дворце недалеко от гор Оверн под присмотром нянек, учителей; в то время как он сам вел распутную жизнь при дворе. Время от времени маркиз Сен Себастьян вспоминал о своих осиротевших внуках и наносил короткий визит.
Когда Кристиане исполнилось семь лет, ее любимый брат Филипп уехал. Она плакала и скучала по нему, но он все равно уехал, желая как можно скорее скрыться от опеки деда. К этому времени ему уже исполнилось восемнадцать лет.
После его отъезда Кристиана осталась одна со своей няней и учителем — братом Джозефом, который приезжал по горной дороге один раз в неделю, чтобы давать ей уроки музыки.
Сначала он приезжал неохотно, недовольный тем, что пришлось изменить свою тихую, посвященную богу жизнь. Учитель недоверчиво смотрел на нетерпеливую нервную двенадцатилетнюю девочку, которую ему предстояло обучать музыке.
Она, в свою очередь, тоже отнеслась с подозрением к молодому человеку с тонзурой[5] на голове. Ее волновал вопрос, будет ли он также потакать всем ее прихотям, как няня и остальные слуги во дворце?
Затем Кристиана взяла в руки свою скрипку. Она держала ее так нежно, как держат любимого ребенка. Это понравилось учителю. И еще он несколько смягчился, когда увидел инструмент: сверкающее розовое дерево, прекрасная полировка, симметричный изящный изгиб талии скрипки, колышки из серебра и слоновой кости.
— Эта скрипка из Италии, вам известно это? — тихо спросил священник.
То почтение и благословение, с которым сказал это брат Джозеф, напомнило Кристиане атмосферу церкви. Ей понравилось, как он нежно прикоснулся к инструменту, как будто он знал, как сильно она любила свою скрипку.
— Мне прислал ее мой брат Филипп из Парижа в коробке с лентами, — сообщила она ему.
Было больно слышать чувство одиночества, звучавшее в ее голосе, хотя сама она еще не осознавала этого.
— Филипп вернется на Рождество, — добавила она, — как вы думаете, смогу я к этому времени сыграть что-нибудь для него?
— Ну это зависит только от вас самой. Если вы будете хорошо трудиться, то сумеете. Но это не так легко.
— Я знаю, — грустно сказала девочка, — я уже пыталась, но звуки были похожи на те, что издают дерущиеся кошки.
Брат Джозеф добродушно засмеялся.
— Так не должно быть. Тем более, что у вас такой замечательный инструмент. Филипп рассказывал вам об этой скрипке? — Она с сомнением покачала головой, и учитель продолжал. — Это прекрасная скрипка. Она была сделана в Италии в семье Гуарнери. Их скрипками восхищается весь мир. Каждый их инструмент имеет свой особый голос, не похожий на звучание других инструментов. У каждой скрипки свой особый звук, особое звучание, как голос у человека — у каждого свой. Должно быть ваш брат очень любит вас, если прислал вам такой подарок.
— Из Парижа, — мягко добавила Кристиана.
— Из Парижа, — согласился монах с доброй улыбкой.
Он склонился над скрипкой и нежно дотронулся до нее пальцами.
— Можно? — спросил он.
Кристиане понравилось, что он попросил разрешения, и она согласно кивнула. Она смотрела молча, боясь что-нибудь пропустить. Молодой человек удобно приложил скрипку к изгибу плеча и нежно дотронулся смычком до струн.
— Смотрите внимательно. Надо делать вот так. Вы протягиваете смычок по струнам, а не бьете им. Вот так…
Голос скрипки нежно зазвучал в огромной пустоте зала. Волшебные звуки, чистые и нежные, прекрасные райские звуки, поднимались вверх по темным каменным стенам, золотые звуки кружились в танце под деревянными сводами потолка.
Когда монах прекратил играть, он увидел, что девочка сидит неподвижно. Глаза на четко очерченном личике сверкали как огоньки, руки малышка сжимала на коленях.
— Она звучит как живой голос, — наконец сказала она, — как будто ангелы говорят.
