Читаем без скачивания Хрупкие фантазии обербоссиерера Лойса - Анатолий Вишевский

нас потомки? – размышлял Жан-Жак. – Мы станем посмешищем истории. Вообразить только – войны идут одна за другой целое столетие!» А ведь совсем недавно казалось, что этому виден конец. Прусский король Фридрих сдавал свои позиции и был готов пойти на перемирие. Но в начале месяца умерла российская императрица Елизавета, и ее сукцессор, герцог Гольштейн-Готторпский Карл Петер Ульрих, взойдя на престол, в одночасье превратил Россию из врага в союзника Пруссии. Жан-Жаку стало грустно и почему-то подумалось, что этот переезд для него будет последним: ведь он начинал работу на Людвигсбургской фарфоровой фабрике в пятьдесят восемь лет.

Мастер решил думать о чем-нибудь другом, например о том, как его примут на новом месте. За директора фабрики Жан-Жак был спокоен: давний друг Ринглер и рекомендовал его герцогу. Мастера знали друг друга еще по Страсбургу: Йозеф Якоб, который был намного моложе Жан-Жака, видел в нем старшего товарища и наставника. Ринглер потом работал в Хехсте и Нимфенбурге, а в 1758 году по приглашению герцога Вюртембергского приехал в Людвигсбург. Привез туда секреты строительства печей и формулу глины, организовал фабрику. Герцог Карл Евгений был не просто меценатом. Он лично участвовал в художественных решениях и на фарфоровой фабрике, и во дворце: выбирал ткани для обивки комнат, репертуар для театра или оперы, одобрял планировку садов и оранжерей, эскизы столовой посуды и фарфоровых статуэток. Не исключено, что герцог даст аудиенцию новому боссиереру. Но как примет его обербоссиерер Иоганн Вильгельм Гец? Не назначили ли Жан-Жака через его голову? Этого мастер не знал, неизвестность же всегда его тревожила. А что другие боссиереры? Художники? Скульпторы? И будет ли возможность самостоятельно разрабатывать свои фигурки – ведь у него столько идей! Жан-Жак сделал и вез с собой одну такую новинку – попугая – в подарок герцогу. Птица и сейчас покоилась на коленях у мастера, завернутая в солому и заключенная в крепкую деревянную клетку. Ящик был сколочен знакомым столяром в Нидервиле за двадцать су – немалая сумма, на нее можно было купить бутылку доброго вина!

К Штутгарту подъезжали вечером. Когда-то пышный и шумный город вымер. Дома стояли темные, на улицах не было ни души. Герцог Карл Евгений перевел двор в любимый Людвигсбург, и бывшая столица пришла в запустение. «Этому городу конец», – подумал Жан-Жак. Остановились на постоялом дворе, где, как и в предыдущий день, им предложили холодную телятину, кислое вино и постель, кишащую клопами. Жан-Жак так устал с дороги, что не заметил ни запашка, идущего от мяса, ни укусов ночных гостей. Кроме усталости, возникло и другое, давно забытое чувство радостного возбуждения. В жизни начинался новый этап – что уготовила ему судьба?

2

Когда дилижанс остановился у городских стен Людвигсбурга, Жан-Жак в щелку увидел только кустарник, канаву и пустынную дорогу, которая уходила в сторону оставленного ими Штутгарта. Кучер открыл дверку, опустил подножку, и трое пассажиров соскочили на землю. Вернее, соскочили двое; третью пришлось вытаскивать.

– Таможня. Проверка, – объявил кучер.

У новеньких Штутгартских ворот стоял пост: двухэтажный дом с колоннами. Из него вышли два гарнизонных инвалида и собрали документы.

– Смотри, подпись Карла Евгения, – сказал молодой солдат старшему товарищу, тыча изуродованными пальцами в подорожную Жан-Жака. Одноглазый сержант ухмыльнулся в усы:

– Интересно, которая из нежных ручек водила его рукой?

Солдат поперхнулся смехом: к дилижансу подходил офицер с напомаженными усами. Жан-Жак отметил про себя: во-первых, герцог – большой любитель женщин и, во-вторых, подчиненные его не любят.

Формальности были соблюдены, и экипаж въехал в город. Толстая дама подняла шторку. Дорога превратилась в аллею, обсаженную высокими липами; из-за деревьев проглядывали добротные дома.

– Ах, посмотри, Ганс, какой дворец! Просто новый Версаль!

В отличие от дамы, которая явно Версаля не видела, Жан-Жак знал французский дворец по годам работы на фабрике в Со. Он высунул голову в окно и постарался выгнуть шею так, чтоб посмотреть в сторону движения. За чугунной решеткой начинался французский парк с фигурно подстриженными деревьями, дорожками, фонтанами, клумбами и прудом посередине. Клумбы на зиму были заботливо укутаны полосами грубой материи. Парк упирался во дворец, перед которым блестели застекленные оранжереи. Безусловно, и дворец, и парк производили впечатление, но до Версаля им было далеко. Шея заныла, и Жан-Жак откинулся на спинку сиденья.

У герцогского дворца стояла застава. Дилижанс свернул в улочку налево и выехал на Марктплац. Был четверг, базарный день, и площадь гудела от шума голосов. Жан-Жак увидел памятник герцогу Эберхарду Людвигу, основателю города. Молодой воин приветствовал мастера, высоко подняв в правой руке маршальский жезл. Во второй руке, над безруким туловищем в доспехах, герцог держал голову с пышными усами. Голова изображала, по всей вероятности, несчастного турка. Из головы и из культей били каменные струи крови. «Оковалок», – улыбнулся Жан-Жак, вспомнив слово, которым друг-художник из Страсбурга называл дородных дочерей местного маркиза. Вокруг большой площади расположились евангелическая кирха с башнями-близнецами, здание местного самоуправления и другие дома. Напротив евангелической стояла недостроенная церковь неизвестной конфессии. Из-за скопления народа ехать дальше было невозможно. Дилижанс остановился.

Рыночную площадь заполняли лотки, столы и торговцы, запросто разложившие свой товар на рогоже или прямо на земле. Кроме говора людей и зазывных криков продавцов, в воздухе стояло блеяние, мычание, кряканье, кудахтанье, клекот и визг домашних животных. Их трудно было отличить от крика и писка детей, которых, правда, в отличие от животных, не убивали тут же на месте по желанию покупателя. Запах крови смешивался с запахом человеческих и звериных испражнений: и свежих, и оставшихся на площади со времени последнего дождя. Жан-Жак порадовался, что это был не летний день, когда к запахам, усиленным во много раз, добавляются полчища мух.

Кроме животных – живых и мертвых, целых или разделанных на части, – на площади можно было купить картошку, лук и яблоки, свежеиспеченный хлеб, муку, масло, яйца, молоко, сало и ветчину, колбасы, вино – как в бутылках, так и на розлив, – мыло, свечи, дрова, торф, постное и лампадное масло. Тут точили ножи, подковывали лошадей; портной штопал на локтях и коленях дыры, а сапожник заделывал их на подошвах башмаков. Продавали льняное полотно, горшки и миски. Меняла с весами вместо денег европейских монархов выдавал путешественникам монеты Священной Римской империи или местные, герцогства Вюртембергского.

– Апельсин для досточтимого господина! Апельсин для почтенной матроны! Прямо из солнечной Севильи! – послышался сбоку звонкий голос. Молодой торговец подбежал к дилижансу и протянул в окно небольшие желтые плоды.

Дама с негодованием отвернулась, а Жан-Жак посмотрел