красивых репродукций; а за те деньги,
которых, должно быть, стоила ему ужасная картина в гостиной, он мог бы покрыть
все стены сусальным золотом.
Голоса мужчин теперь звучат громче. Уже почти девять часов.
Я встаю, подхожу к комоду; на его ящиках медные ручки, а на дереве
вырезаны завитушки. Рядом стоит длинный
узкий стол в стиле Парсон, а на нем лампа, в точности такая, что стоит у
кровати, и стопки профессиональных журналов.
Потом шкаф. Очень большой, двустворчатый. Правая створка скрипит, когда я ее
отворяю. Я застываю на месте, затаив
дыхание. Голос гостя стал почти жалобным. Его же голос по-прежнему тих, но
тверд. Я сама себе кажусь не в меру
любопытной девчонкой, да так оно и есть.
В шкафу над вешалкой два больших отделения. В верхнем, насколько я могу
видеть, лежат кожаные чемоданы;
довольно потрепанные, чехол от кинокамеры, лыжные ботинки и три черные
поливиниловые папки, на которых его рукой
написано: Налоги. В нижнем отделении лежат пять свитеров: два темно-синих, один
черный, один белый и один
коричневый; четыре стопки рубашек, все голубые, бледно-розовые и белые.
"Раз в год я звоню, - скажет он мне позже, - к Брукс Бразерс. Они
присылают мне рубашки, и мне не приходится
туда идти. Я ненавижу ходить по магазинам".
Когда рубашка пачкается, он кладет ее в другую стопку, а человек из
китайской прачечной, которому он их отдает,
присылает их ему в пакете выстиранными и выглаженными. Когда на рубашке
появляется пятно, которое нельзя вывести,
он ее выбрасывает. Рядом с рубашками лежат две теннисных ракетки, ручки которых
длиннее, чем полки, шесть белых
теннисок и пять пар теннисных шорт (он играет по вторникам с 12.30 до 2.30, по
четвергам с 12.15 до 2, в воскресенье с 3 до
5 часов весь год, как я узнаю позже. Ракетки он носит в футляре, а спортивную
одежду - в мешке из крафта). В том же
отделении около правой стенки - десять наволочек стопкой, а рядом - простыни.
Не считая того костюма, что сейчас на нем - а еще какие-то, возможно, в
чистке, - у него их девять. Три - темно-
серый, синий в полоску и из серого твида, все с жилетами и одного покроя -
новые. Три других - из белого льна, из серой
фланели, и из сине-белой шотландки - тоже почти новые (два из них с жилетами).
Что еще? Серый плащ и темно-серое
шерстяное пальто, которым, должно быть, года два. Смокинг (этому уже четыре
года, скажет он мне). Я никогда его в нем
не увижу. В один прекрасный день он мне расскажет, что он уже одиннадцать лет
шьет костюмы у одного и того же
портного в Литл Итали, а последние ни разу не примерял; он чрезвычайно рад тому,
что сумел убедить портного этого не
делать.
"Я вдруг подумал: а зачем? Это так обременительно. Вес мой не менялся с
университетских времен, и я уже давно
не расту".
Когда костюм начинает снашиваться, он отдает его китайцу, который
занимается его бельем (всем, кроме сухой
чистки).
"Но ведь он меньше тебя, - скажу я ему однажды, когда он соберется
отдавать тому свой серый плащ. - Что он
делает с твоими костюмами?"
"Понятия не имею. Никогда не спрашивал. Он всегда соглашается".
У него две пары темно-синих лыжных брюк и старые брюки цвета хаки, все в
пятнах.
"Два года назад я хотел перекрасить ванную. Это было просто бедствие. Не
гожусь я для такой работы. Результат
был просто устрашающим".
В глубине шкафа висят бежевый дождевик, шерстяное пальто и куртка. В
левом углу стоит черный зонтик. На
медной планке левой двери висит дюжина галстуков, до такой степени похожих друг
на друга, что если на них посмотреть
не очень внимательно, они кажутся одним целым куском материи. Большая часть из
них серая и синяя, с мелким
геометрическим коричневым узором; самый броский - серый, с мелким коричнево-
белым рисунком.
"Я не люблю разнообразия в одежде, - скажет он мне. - Я хочу сказать,
лично для себя. Я люблю выглядеть всегда
одинаково".
Внизу стоят три пары сандалей, четыре пары черных туфель - совершенно
одинаковых, и пара рыжих мокасин.
Я затворяю створку шкафа и на цыпочках иду к комоду, стоящему у стены,
которая отделяет спальню от гостиной.
В нем шесть ящиков: три маленьких, два больших и последний, самый нижний, очень
глубокий. Я начинаю с верхнего.
Стопка белых носовых платков, часы без браслета, карманные часы (похожие на
старинные) и в крышке от банки джема
запонки, одна золотая булавка для галстука и еще одна - из голубой эмали,
инкрустированная золотом.
"Наверное, кто-нибудь ее ему преподнес, - думаю я, - очень похоже на
подарок".
В следующем ящике две пары черных кожаных перчаток, одна с подкладкой,
другая без, грубые автомобильные
перчатки и пояс. Третий ящик: плавки цвета морской волны, пижама, тоже цвета
морской волны с белым кантом, еще не
распакованная. Еще один подарок? Нет, вряд ли, наклейка с ценой не снята.
Следующий ящик - верхний из двух среднего
размера - заполнен белыми шортами, их, по меньшей мере, дюжина. Потом
четырнадцать пар белых коротких носков и
рубашка. Последний ящик плохо выдвигается, мне приходится тянуть его несколько
раз. Когда, наконец, он поддается, я в
неописуемом изумлении вижу, что в нем лежит несколько десятков совершенно
одинаковых черных длинных носков. Я
думаю: "У этого человека больше носков, чем у всех вместе взятых мужчин, которых
я знала. Он, может быть, боится, что
не сегодня-завтра в стране закроются все трикотажные фабрики"?
"Ненавижу ходить в прачечную, - скажет он мне несколько недель спустя. -
Это кажется пустячным делом, но для
меня это целая история.
Чем больше у меня здесь вещей, тем реже мне приходится ходить в прачечную
и в магазины".
Я лежу на кровати, все тело мое расслаблено, я смотрю на него: он берет
два носка, надевает один на руку - его рука
просвечивает сквозь трикотаж на пятке, хотя дырки там нет - потом бросает его в
корзину.
"Гораздо удобнее, когда они все одинаковы, - объясняет он мне. - Тогда
они все подходят друг к другу. Я купил их
целую партию, еще когда учился в Университете".
Я закрываю ящик, вскакиваю на кровать, ложусь на спину и несколько раз
подпрыгиваю, отталкиваясь ногами. Я в
страшном изумлении. Я влюбилась в собирателя и охотника за носками! Стараясь не
смеяться, я все же невольно хихикаю,
но, к счастью, голос его приятеля стал совершенно пронзительным, и если бы даже
