Мама, не снимая пальто, села на кровать.
— Не знаю. Там одни мужчины.
— Они на станцию едут?
— На станцию. Яблоки продавать.
— А почему мы не поедем?
— Там все мужчины, — сказала мама. — И все — татары.
— Татары?
Я подбежал к окну. Люди в коричневых армяках быстро ходили по двору, размахивали руками, кричали.
Мама разделась и прилегла на диван. Я забрался к ней под бочок.
— Мама, а кто они, татары?
— Татары. Такой народ.
— Они страшные, да?
— Нет, обыкновенные.
— А почему ты их боишься?
— Я не боюсь.
Она их не боялась, но я ближе придвинулся к ней.
— Когда-то давно, — сказала мама, — в самые древние века татары были сильные. У них был хан Батый. Он пришёл на Русь и сжёг города. А потом их победил Дмитрий Донской. Великий князь.
В чемодане, где лежат игрушки, есть воин с серебряным щитом. Наверное, это Дмитрий Донской.
И вдруг я вспомнил, что забыл запереть чемодан.
По комнате бродили сумерки. Это за окном шли бесконечные тучи. Было тепло, тихо, и я задремал.
На потолке и стенах, сломавшись пополам, двигались тени. Татары!.. Я закрыл глаза и затаил дыхание. А мама ничего не слышит. Закричать? Тогда они сразу убьют нас. Было так страшно, что озяб кончик носа.
— Не будите его, — сказал женский голос. — Вот квитанция за комнату.
— Спасибо. А разбудить придётся.
Это сказала мама. Значит, татар нет. Мама разговаривает с дежурной.
Стукнула дверь, и раздался мужской голос:
— Вы готовы, гражданочка? Волга не ждёт.
— Я готова. Разбужу сына и снесу чемоданы.
— Эти чемоданы-то?
— Эти.
— Сына берите.
Я хотел было встать, но вдруг что-то хлопнуло, покатилось, зазвенело — и сразу стало тихо. Я вскочил. Взрослые стояли и глядели на пол. На полу играло весёлыми огнями радужное битое стекло.
— Игрушки! — вырвалось у меня.
— Прости, сынок, — сказала мама. — Я, видно, забыла закрыть чемодан.
Высокий человек в телогрейке почёсывал затылок. Дежурная наклонилась и подняла зелёную шишку.
— Цела.
Мама сунула в чемодан оставшиеся картонные игрушки и закрыла его.
— Простите нас, — сказала она дежурной.
— Ничего, мы уберём. Жалость-то какая!.. Вы торопи́тесь, торопи́тесь!
Мне хотелось плакать. Игрушки было жалко и было стыдно, что мама просила у меня прощения.
— Мы другие купим, — говорила она. — Ты не плачь.
А я плакал, потому что не было никаких сил признаться, что во всём виноват я один…
Была ночь. Мы ехали на полуторке. Дорога шла по лесу. Свет фар то натыкался на дерево, то падал на смутные поляны, то задевал вершины — и тогда мотор стонал долго и жалобно, то упирался в землю — и тогда мотор скулил совсем тихо, как побитый щенок.
Я засыпал и просыпался. Однажды свет скользнул по саням, по тускло блестевшим лошадиным крупам. Это мы обогнали татар. Мне опять стало немного страшно. А вдруг мотор заглохнет и татары нападут на нас… Но машина шла и шла вперёд, и обоз остался позади. Теперь перед нами была только ночь и совсем не было деревьев.
— Скоро Волга, малыш, — сказал шофёр, улыбаясь.
Я заснул, а когда открыл глаза, он быстро-быстро крутил баранку, но мы почему-то ехали вбок и фары беспомощно уткнулись в небо. Мама прижимала меня так крепко, что мне было трудно дышать.
— А-а! — вскрикнул шофёр, словно ему стало больно, и тут машина резко накренилась и мотор заглох.
Шофёр посмотрел на маму, и оба они долго смотрели друг на друга.
— Мы приехали? — спросил я.
Шофёр не ответил. Он осторожно открыл дверцу и исчез в темноте.
— Давайте мальчика! — послышался его голос.
Мама подняла меня, и я очутился на резком ветру. Было очень темно. Мама тоже выпрыгнула из машины.
— Вовремя гора подвернулась, — сказал шофёр.
Глаза мои привыкли к темноте, и я увидел, что машина привалилась боком к чёрной горе.
— Мы чуть не упали? — спросил я.
Мне опять не ответили.
— Ветер свежий. Сегодня непременно взломает лёд, — сказал шофёр.
— Так мы и не успели, — сказала мама.
— С обозом перейдёте. Он скоро будет.
— С татарами? — спросил я.
— С татарами, — сказал шофёр равнодушно. Он совсем их не боялся.
Меня усадили в кабину, и я снова заснул…
Было тепло и очень вкусно пахло. Не конфетами, не морозом. Шевельнул рукой и вдруг почувствовал в кулаке что-то твёрдое и круглое. Яблоко! Та-та-ры!.. Я вскрикнул и вскочил.
— Лежи, лежи! — сказала, закрывая меня с головой, мама.
— Меня не украли? — спросил я шёпотом.
— Ха-ха-ха! — весело засмеялся кто-то.
Чёрная завеса спала, и круглолицый смеющийся человек, прищёлкивая языком, сказал:
— Ай-я-яй! Какой хороший мальчик, а боится. Ты меня боишься? Я страшный?
— Нет, вы весёлый.
— Ха-ха-ха! — засмеялся человек. — Яблоко ешь. Самое вкусное!.. — И вдруг сказал очень тихо: — А теперь лежи и не шевелись. По Волге едем.
Я затаил дыхание. Было слышно, как шуршат полозья по льду, как фыркают лошади, как негромко переговариваются люди.
Мы ехали по Волге. Я ждал, что сейчас хрустнет лёд и начнётся страшное.
Вдруг люди зашумели, полозья взвизгнули, и мы помчались быстрей и быстрей. Что-то больно кололо меня в бок. Это была ёлочная шишка. Зелёная стеклянная шишка, в которой живёт белка с чёрными кисточками на ушах.
— Ты не бойся, — сказал я ей. — Ты у меня одна осталась. Я тебя буду беречь. Ты не бойся.
Лошади встали. С меня сдёрнули накидку, и весёлый наш возчик подбросил меня в воздух:
— Переехали! Переехали, друг! Ешь яблоко. Песни пой. Пляши!
И смеялся, смеялся, и мама смеялась, и целовала меня, и говорила одно и то же:
— Переехали. Всё-таки переехали.
Возчики в рыжих армяках собрались все вместе и смотрели в серую посветлевшую даль.
Там что-то сильно лопнуло, и по реке покатился гул. Он двигался к нам медленно, тяжело, но река потрескивала уже близко, и люди говорили друг другу:
— Пошла…
— Пошла-а-а! Пошла-а!
Рыжая белка с чёрными кисточками на ушах грызла золотые орехи. Они звонко раскалывались, хрустели. И тогда я раскусил яблоко. Оно тоже хрустнуло, и весёлый татарин засмеялся, нахлобучил мне на нос шапку.
— Хорошо! — говорил он. — Вкусно!
Жмурил глаза и прищёлкивал языком.
За горой, где солнце, где Красенькое
Сидят на брёвнах и разговаривают:
— Ребятам из Красенького хорошо. Им солнце дольше светит.
— Конечно, хорошо. Они за горами живут, а мы — в горах.
— Вот опять! У них день, а у нас вечер… Мама зовёт. Слышишь?
Спит Оля и видит сон. Живут они с Мишкой в той же деревне, те же горы вокруг, а солнце не сходит с неба. Не кончается день. Играй сколько душе угодно! А за горами, где Красенькое, — синё. Туман холодный над огородами. Стоят матери на крылечках, домой ребят зовут.
«Как же так? — думает во сне Оля. — Красенькое по ту сторону гор, а день у них короче!»
Проснулась, занавеску — дёрг! А над горами, над синими утренними лесами, над розовым гребешком каменной вершины — лучевой дождь. Снизу вверх брызжет. Красиво, конечно. Только на деревне опять лежит холодная тень. Целый час надо ждать, пока выйдет из-за гор солнце.
Стерегут красного телёнка с белым носом и чёрными губами.
— Зачем только построили нашу деревню? Жили бы все в Красеньком. Всем бы хорошо было.
— Чудной! Все в одном месте жить не могут.
— Сама ты чудна́я! Что мы, хуже их?
— Не хуже. Одинаково жить нельзя. Одинаково — скучно. Ехать никуда не надо. Зачем ехать, когда везде одинаково? А тут приезжаешь — и море! Оно розовое-розовое, гладкое, а паруса на кораблях — голубые!
— Выдумала! Море — синее. По морю волны. С дом, с высотный, как в Москве. И ветер. Деревья по земле лежат, как трава. А я на корабле с подводными крыльями.
— От такого ветра твой корабль перевернётся.
— А без ветра твои паруса, как тряпки, висеть будут.
— Всегда ты споришь.
— А ты всегда выдумываешь.
— Я не выдумываю, я мечтаю.
— А ты видела, как солнце садится? Не за гору, а вообще.
— Не видела.
— И я не видел. Давай-ка пойдём завтра в Красенькое!
— Туда за целый день не дойдёшь.
— Подвезут.
— А что дома скажем?
— Испугалась?
— Не испугалась. Искать будут… Не люблю, когда мама плачет.
— Ничего, обойдётся. Ты хлеба возьми, а я — сала и бутылку молока.
Где ездят на телегах, тёплая дорожная пыль пахнет вкуснее пирогов.
Дороги идут в разные стороны. По дорогам едут люди. И кажется, что это дороги уводят их в дали. А всё наоборот. Дороги идут за людьми.
Шагают ребята, а кругом ни одного человека. Птицы поют, слепни летают…
