В Одессу прибыли 17-го октября, около 9-ти часов вечера. Толпа комиссионеров гостиниц окружила с предложениями услуг. Начальник миссии озаботился оставлением комнат в гостинице «Лондон». Люди конвоя ночевали в своем вагоне на станции.
18-е Октября. С раннего утра команда грузит свои вещи, вещи аптеки и царские подарки на пароход русского общества пароходства и торговли «Царь». Вагон железной дороги подан к самой пристани. Дрягиль в сером пиджаке, впрочем нет, назвать серым это смешение пятен, дыр заплатанных и не заплатанных — немного смело, и таких же штанах, в серой шляпе, круглой, с широкими нолями, опущенными вниз, заведует нагрузкой. Все лицо его, грязное и загорелое, покрыто потом. Глубокие морщины избороздили его по всем направлениям. Из улыбающегося то и дело рта торчит единственный зуб. Такие типы, кажется, созданы портовой жизнью. Загорелые, покрытые потом и углем, с обветренными лицами, они день и ночь толкутся на пристани, болтая на всех языках вообще и ни на одном в особенности. Другой такой же тип стоит на палубе «Царя» и распоряжается нагрузкой в трюм.
— «Майна»! кричит седой нагрузчик.
— «По малу»! мягким басом отвечают сверху.
Co стуком вертится колесо на лебедке и натягивает цепь. Цепь тянет веревочную петлю — «строп», тяжелые ящики медленно поворачиваются на покатых досках, перекинутых с пристани на борт судна, ползут по ней, еще мгновение и они висят над морем.
Казак Изварин с испугом смотрит, как качаются над морем ящики с драгоценными Императорскими подарками.
— «А не оборвется?» робко спрашивает он нагрузчика. Тот отвечает взглядом глубочайшего презрения.
Нагрузка длится часа три. Три часа раздаются однообразные восклицания. — «Майна!» — и глухой ответ — «по малу».
Погода довольно теплая. Серые тучи нависли над морем. В порте вода мутно-зеленого цвета, дальше Черное море оправдывает свое название — оно графитового цвета; вдали сгустились тучи. Семь дней здесь свирепствовала буря и разведенное ею волнение обратилось в мертвую темную зыбь.
Нагрузка кончена. Последние ящики погребены в широком темном отверстии трюма. Я иду на берег: нужно кое-что закупить; интересно заглянуть на физиономию незнакомого города. Я подымаюсь по грязной улице, на которой вокруг трактиров толпятся дрягили и матросы различных национальностей, и попадаю в город. Чистая широкая улица, мощеная каменными брусками, чистый тротуар, обсаженный в два ряда белой акацией, такие же чистые однообразные домики с большими окнами и красивыми дверьми без подъездов. Направо такая же улица оканчивается изящной церковью, дальше видно грандиозное здание театра, сад вокруг него и в саду цветник. Невольно думаешь о голых деревьях петербургских садов и темных клумбах, быть может теперь уже запорошенных снегом.
Я прошел Ришельевскую, Дерибасовскую улицы, прошел Кузнечный переулок, набережную с ее красивыми грандиозными домами, зашел в громадный подъезд «Credit lyonnais», разменял там деньги, присмотрелся к восточным человекам на улицах, к французам в банке, к грекам в ресторанах, харчевнях и парикмахерских, и убедился, что Одесса имеет иностранную и даже прямо французскую физиономию.
Видно первый ее губернатор, памятник которому так властно смотрит на зеленый порт, обрамленный длинными молами, на темное, вечно волнующее море положил в основу ее широкую, прямую и просторную планировку городов своей изящной родины.
Я гулял по Одессе и поздним вечером. Я смотрел на намазанные физиономии гречанок, немок и француженок, разгуливающих по бульварам, смотрел на юрких молодых людей неизвестного звания и профессий, сновавших здесь и там, наблюдал эту шумную жизнь улицы вечером октябрьского дня. Немножко напомнила она мне платформы Стрельны, Петергофа в теплые летние вечера, наводненные толпой учащейся молодежи. И здесь преобладали гимназисты в серых курточках и серых брюках. Незаметно я вышел к памятнику Ришелье.
Какой чудный вид на море открылся предо мною. Повсюду огни. Белые — электрические, желтые, красные, зеленые. Море чуть шумело; теплым ветром тянуло от него. Внизу жизнь еще кипела. Здесь, наверху, изредка проходили парочки, исчезали в зеленом прибрежном саду и веселый южный смех слышался из тенистых кустов. Я прошел к «Царю"» При свете электрических фонарей нагрузка продолжалась. Стадо белых быков стояло у парохода. По очереди подгоняли одно из животных ближе к пароходу, подводили под него строп, обшитый снизу парусиной, раздавался крик…майна!», глухое «по малу!» отвечало с берега и беспомощно поджав короткие ноги свои и низко опустив рогатую голову с самым глупым выражением темных глаз поднимался бык на воздух, поворачивался на кране и медленно опускался в широкий трюм. Первое время после воздушного своего путешествия бык себя чувствовал плохо, но его тянули за рога, крутили ему хвост и он кидался в погруженную уже толпу быков… Вся верхняя палуба занята баранами. На крыше средней рубки тоже толпятся стада мериносов.
Команда моя только что построилась на перекличку.
— «Ну что, хороший город Одесса?»
— «Очень хороший», последовал дружный ответ.
— «Можно сказать — прекрасный город».
— «А моря вы не боитесь?»
— «Никак нет, ваше высокоблагородие».
Я осмотрел их помещение, недурное в общем, на нарах, наверху, под окнами и ушел домой, в гостиницу «Лондон».
Дома я не мог заснуть; долго слышалось мне скрипение цепи лебедки, крики — «майна!» и угрюмый ответ — «по малу!»
II
От Одессы до Константинополя
Прощанье на пароходе. В открытом море. Впечатления качки. Босфор. Приход в Константинополь. Панорама рейда и города.
19-го (31-го) октября, воскресенье. Погода теплая, но пасмурно. С утра у парохода необыкновенное оживление: спешно догружают последние товары. Знакомые и родные приехали проводить отплывающих. На верхней палубе толкотня. Командующий войсками Одесского округа генерал-адъютант граф Мусин-Пушкин приехал проститься с посольством. Явился неизбежный фотограф, конвой построился на юте, сняли фотографию сначала с него потом со своей миссии. Прощаются последний раз, дают последние поручения. Внизу на палубе происходит трогательное расставание нескольких стрелков 15-го стрелкового полка: они провожают фельдшеров своих на остров Крит. На прощание вылито было немало и слезы текут обильно. Отъезжающий кинул свой платок остающемуся, тот бросил свой. Но и этого сердечного обмена платков им показалось мало. В последний момент, когда матросы уже взялись за поручни трапа, они бросились на него и крепко обнялись на прощанье. Вот мать целует сына, худощавая англичанка машет платком.
Помощник капитана подал свисток, сняли причалы, скинули трап, буксир прошел вперед и медленно начал вытягивать «Царя» из-за мола.
Все были наверху. Чудная панорама Одессы открывалась с палубы. Каменная галерея наверху высокого берега, статуя Ришелье, группы домов, зелень садов показались вдали, очертания начали сливаться, стушевываться, прошел еще час и только туманная береговая полоса осталась на том месте, где была Россия.
Свежий ветер скоро согнал публику с юта. В кают-компании зазвонили к завтраку.
Когда я вышел снова на ют, ничего кроме моря не было видно кругом. Оно волновалось, это темное серое море, покрытое местами белыми гребнями, кидало свои волны на борт парохода и рябило без конца. Началась легкая качка. Стоишь на юте и видишь, как медленно поднимается кверху нос и потом замрет на минуту и так же осторожно начнет опускаться. Тяжелое ощущение. Приходит весельчак, фармацевт наш, Б. П. Л-ов и говорит: «самое лучшее средство, чтобы не заболеть морской болезнью, это ходить взад и вперед».
И мы ходим под руку, то подымаясь, то опускаясь, сообразно с качкой, Иногда качка заставляет нас делать непроизвольные шаги в сторону.
— «Ого, покачивает», говорит К. Н. А-и. «Смотрите, чтобы совсем, не закачало».
— «Это еще что — произносит наш серьезный доктор Н. П. Б-н и смотрит в упор на вас сквозь пенсне. «Как только положат на стол скрипки — я готов. Я. не выхожу больше к обеду
Мы идем и смотрим, не кладут ли скрипки. Но обеденный стол накрыт по обыкновенному. Перемычек, гнезд для тарелок нет. Это нас успокаивает.
— «Смотрите, дельфины».
Целая стая этих морских чудовищ плыла за пароходом. Они прыгали, словно по команде, из воды и потом пыряли и долго были видны в прозрачных водах их черные спины. И вот прыжок: на минуту показалось из воды серое брюхо дельфина и он опять ушел под воду.
Вечером пароход освещен электричеством. Темные волны видимы кругом, а качка легкая, утомительная все продолжается. Ложишься на койку и засыпаешь тяжелым — сном под однообразный стук машины. Сквозь сон чувствуешь, как-то поднимает, то опускает качкой голову, потом забываешься и видишь себя в России, среди всех тех, кто дорог сердцу.
