Приподняв юбку, она быстро побежала по залу. Маленькая комнатушка, которую она делила с другой служанкой, находилась в конце коридора, прямо под лестницей, ведущей в покои хозяев.
Внезапно послышался какой–то другой звук, слившийся с отдаленным смехом. Ее пульс участился, когда до нее донесся шум приближающихся шагов. Она не знала, что делать: убежать или замереть на месте. Тяжелые шаги все приближались. Казалось, воздух в ее легких заледенел. На полу в коридоре образовалась тень. Сердце Фэллон бешено колотилось в груди.
Сжимая воротник плаща, она стала молиться, чтобы появился кто–нибудь из слуг, еще не успевший уйти на ночной отдых. Она попятилась в глупой надежде слиться со стеной.
Фэллон видела, как появились черные ботфорты, затем коричневые брюки, расстегнутый жилет и мятая зеленая рубашка. Она подняла глаза, и ее сковал ужас.
Реджи. Он был в дрезину пьян, о чем свидетельствовали его помятый вид и шатание из стороны в сторону. Мутными глазами он разглядывал ее, пока она стояла в обнимку со стеной.
— Вот ты где, дорогуша. – Ик. – Только подумай, а я уже было решил, что мне придется обыскать каждую комнату, чтобы найти тебя. – Ик.
Глубоко вдохнув, Фэллон отлипла от стены и шагнула вперед с высоко поднятым подбородком, полная решимости добраться до своей двери. И наглухо заколотить ее гвоздями.
— Добрый вечер, сэр.
— Добрый вечер, сэр! – передразнил он с противной улыбочкой и махнул рукой, его расстегнутый рукав взмыл в воздух, как птица. – Ты хорошо говоришь. – Ик. – Прямо как леди, – он ухмыльнулся, будто только что отпустил забавную шуточку.
Фэллон с трудом поборола желание бросить ему в лицо, что она такая же образованная и воспитанная, как и любая из знакомых ему леди, и он не должен так дико удивляться тому, что она может располагать слова в правильном порядке. Несмотря на очевидную нищету, она вовсе не была безмозглой беспризорницей. Пенвич поспособствовал этому, выветрив даже малейший намек на ирландский акцент в ее голосе. В школе могли морить голодом добрую половину учеников, избивать их до полусмерти за малейшие провинности, но образование там было первоклассным. И правда: Фэллон была замечательно подготовлена к жизни гувернантки. К сожалению, ей удалось найти только место служанки на кухне.
Знакомая злость загорелась в ее крови. Джентльмены вроде Реджи находили абсолютно приемлемым оставить ее без гроша в кармане при любой удобной возможности, увольняя ее без выходного пособия «за дерзость», если она не была так любезна с ними, как они того хотели. Так, имея за плечами целую кучу увольнений, а в руках – лишь пару рекомендательных писем, она оказалась в том положении, когда должность, более соответствующая ее квалификации, была для нее недоступна.
Рука Фэллон сжалась в кулак. Голос отца прошептал в ее голове, словно он стоял рядом с ней: «Осторожно, Фэллон, детка. Не дай ему спровоцировать тебя».
Вздохнув, она разжала пальцы и подавила раздражение. Такие эмоции навлекут на ее голову еще одно увольнение. Будет лучше, если она постарается разрядить обстановку.
— Прошу прощения, мистер Джемисон, – сказала она и попыталась обойти его.
Он преградил ей путь, двигаясь быстрее, чем она ожидала от пьяного вдрызг человека.
— Я подумал, ты захочешь выпить стаканчик шерри со мной и моими друзьями в гостиной, – он погладил ее по щеке тыльной стороной ладони. – Увидишь, как живется другим людям, – он прижал палец к хитро улыбающимся губам. – Я ничего не скажу матери. Пойдем.
Реджи сжал ее руку. Будто у него было на это право. Фэллон с такой силой сжала зубы, что заболела челюсть. Но разве не все они вели себя так? Будто имели права на все на свете?
Его голова не доставала ей даже до подбородка. Совсем плевое дело – всадить кулак в его физиономию с приплюснутым носом и отправить его в длительное путешествие в мир грез на пол. Отец читал ей лекции о том, что нужно уметь держать себя в руках и что лучше всего выждать, пока ее необузданные порывы пройдут, но он также учил ее, что нужно определить черту, за которой поведение других людей будет представлять для нее угрозу.
Вздохнув, Фэллон напомнила себе, что ситуация еще не перешла эту черту. Пока что. И ей нужно предотвратить подобный исход. Иначе ей опять придется сдаться на милость агентства. В частности, на милость миссис Харрисон. В ее мыслях нарисовался образ владелицы агентства с кислой миной и маленькими, как у жука, немигающими глазками, в которых не было ни капли милосердия. Она пошлет Фэллон куда подальше, если ту снова уволят, невзирая ни на какие оправдания.
Достоинство и сдержанность. Достоинство и сдержанность.
Как и в те долгие годы в Пенвиче, когда она была вынуждена молча кусать губы, пока кнут мастера Броклхерста совершал прогулки по ее спине. За любую, даже только кажущуюся провинность. Она и больше выдержала бы. Она бы смогла.
Со всем возможным очарованием и покорностью, которые она только могла изобразить, Фэллон прилепила на лицо улыбку:
— Звучит заманчиво, сэр, но я вынуждена отказаться.
— Ну уж нет. – Ик. – Как твой хозяин, я настаиваю, – впалая грудь Реджи раздулась от важности. – Я приказываю. Я уже все друзьям рассказал о тебе – о моей огненноволосой Боудикке.
Его пальцы сжали ее руку, словно он старался смягчить проявление своего господства нежностью.
— Боудикка? – Фэллон передернуло.
— Ага. Она была кельтской королевой и сражалась против римлян…
— Я знаю, кто она такая, – дерзко перебила Фэллон и прикусила язык.
Достоинство и сдержанность.
— Ну и ладно. – Ик. – Тогда тебе известно, что она была высоченной бабой с рыжими волосами. Говорят, что в битвах она с голыми сиськами разъезжала на коне, – его взгляд упал на ее грудь, которая была почти на уровне его глаз.
Щеки Фэллон вспыхнули. Эту деталь на уроках по истории в школе почему–то упустили.
Реджи провел ладонью вниз по ее руке и прикоснулся пальцами к ее кулаку.
— Если я не вернусь в гостиную с тобой, все решат, что я тебя выдумал. – Ик. – А мы ведь этого не хотим. Вот. Давай, покажи, на что способна, и иди с Реджи, – он моргнул. – Обещаю, ты отлично проведешь время.
По тому, как он облизал свои толстые губы, Фэллон решила, что он тоже надеется отлично провести время – с ней.
Папа предупреждал ее о похотливой мужской натуре, особенно если дело касается женщин, которых мужчины считали ниже себя – простыми отбросами. Когда не стало отца, прошли годы, превратившие эти предостережения в нерушимое убеждение.
В Пенвичской школе для добродетельных девочек имелось несколько таких, которые к добродетельности не имели никакого отношения. И Фэллон никогда не осуждала их. Девушки меняли то, что имели, на то, чего не могла дать школа: еду, одежду, любовь.
