— Сиди, не рыпайся! — держит меня Павел.
Спрятавшись в заброшенной избушке Евлахова, мы робко глядим в заколоченные досками окна. Доски невплотную друг к другу, так что хорошо нам видать улицу и наш дом.
По улице забегали люди. Все бегут к нашему дому. Бегут они кто с топором, кто с багром, многие бренчат ведрами.
— Пожар! — орет кто-то неистово.
Как хорошо бывало мне всегда с радостью глянуть на свою родную избу. Теперь она, изба наша, стоит, как бы замерев от страха. Позади нее, за амбаром, над постройками подымается большими стогами дым, хлещут огненные языки. Похоже — туча упала на наш дом и, разорвавшись на клочья, заплывает теперь обратно к белесовато-синему небу.
Вот уже народу полно и на улице против нашего дома, и во дворе, и в нашем садике рядом с домом. Мечутся все, бегают, точно под ногами раскаленная земля и невозможно устоять на одном месте.
Много сгрудилось людей в саду нашем. Впопыхах люди топчут кусты смородины, малины. Ломают сучья яблонь и вишен.
Вот кто-то стаскивает багром горящую балку.
— Уходи все вон! — закричали мужики.
Народ откатился назад на вишни, балка с крыши грохнула прямо на яблоню. У меня выступили слезы. Яблоня эта была самая лучшая в нашем саду, так мы ее и звали мичуринской. Сколько ухода было за ней, и вот разом погибла.
— Что же мы, Пашенька, наделали, — заливаюсь я слезами.
Паша и сам еле сдерживает слезы.
— Пропади он пропадом, этот самопал.
Улица наша вся теперь завалена вещами. Все соседи вынесли из домов столы, стулья, швейные машины. По улице слоняются коровы, бегают кучками напуганные овцы.
Вот уже подкатили к нашему дому пожарные. Пожарные нашего колхоза славились на весь район. Главный пожарный, дядя Артем, курсы прошел в городе.
— Сюда машину! Сюда! — орет мой отец где-то во дворе.
Дружно закачали колхозники, и застреляла светлая струя в огонь. Но не одолеть тонкой струе огонь, так он и расползается, переходит на другие постройки. От сарая переполз на амбар, с амбара на крышу избы.
— Окна хоть снимите! — кричит мать.
Отец мой с топором бежит к крайнему окну. Опалил он бороду: стала она заметно короче, однобокая.
Торопливо сбивая обухом гвозди, быстро высадил он все рамы — и сразу изба стала пустой, заброшенной.
Вдруг в окне показалась наша гусыня-наседка. Стоит она на подоконнике белая и крутит шеей туда-сюда.
У нас каждую весну за печкой в деревянном ящике высиживает наседка гусят. Сколько радости было, когда вылупился первый гусеныш.
И вот теперь почуяла наседка неладное, стала выбираться из избы. На солнце блестит ее грудь и шея.
Чуть погодя наседка резко и отрывисто крикнула, взмахнув крыльями, полетела.
Оставила она своего гусеныша первого, оставила недосиженные яйца в избе. Сгорит гусеныш теперь.
Непонятно и страшно мне все это. Смотрю я на все как во сне.
— Паша, уйдем отсюда, — молю Павла.
— Хочешь смерти — ступай, — шепчет Павел.
И шопотом начинает он говорить о том, что при пожаре виновных всегда бросают в огонь. Будто бы прошлым летом в Яркиной бросили в огонь одного мальчика.
Случилось будто это так: вздумал мальчик тот, как ушли все из дому, яичко себе сварить. Будто он, глупый, за сараем и развел огонь. И наделал дел. Полдеревни сгорело.
— Отец его и закинул в огонь, — говорит Паша, — без памяти он был, в сердцах.
— Полно тебе, — останавливаю Пашу, заливаясь слезами, — и так страшно, а ты еще…
Прямо на наших глазах сгорела начисто крыша избы и обвалилась. Вся изба теперь походит на пустой сруб из красных, обуглившихся бревен. Кажется — кинь в этот сруб кирпичом, тотчас все рухнет, развалится.
Вдруг, не помня себя, я выбегаю из Евлаховой избушки и бегу прямо на народ. Пускай бросают на огонь. Все равно конец. Сгоришь — и все. Навстречу мне бежит с вытянутыми руками мать. Плачет она, вопит, как маленькая:
— Сынок, куда ты подевался, сынок!.
Провалиться бы мне в это время сквозь землю! Убежать бы куда-то в поле, в лес и затеряться там, сгинуть!
Если бы только знала она про поджог, про выстрел мой из самопала… Какими бы словами ругала меня, каким бы битьем проучила! Но ничего-то она не знает, ничего ей неизвестно. Лучше бы она знала уже обо всем и отлупила бы так меня, чтоб живого места не осталось на теле!
Как неповинного, повела она меня к своим, к семье нашей и усадила на сундук, вынесенный из избы. Все наши молчат. Делать совсем нечего теперь. К нашему дому близко не подойдешь, догорает он свободно, без помехи. Пожарные защищают только дома соседей.
Ек. Боронина
Пушка
В избе никого не было. Лешка прикрыл дверь в сени, задернул на окошках занавески, не подглядел бы кто с улицы, и подошел к сундуку, обитому железными полосками.
Он пошарил рукой между стенкой и сундуком, нащупал на гвоздике ключ и открыл сундук.
В углу сундука стояла круглая банка с надписью: «Охотничий порох». Лешка торопливо высыпал на ладонь горсть черного порошку, пахнущего копченой колбасой. Он поставил банку на место, закрыл сундук и облегченно вздохнул. Главное было сделано: порох добыт! С завистью Лешка покосился на отцовское охотничье ружье, висевшее на стене.
В это время на печке кто-то завозился, и тоненький детский голос спросил:.
— Леш? Чего ты делаешь?
Застигнутый на месте преступник, Лешка, вздрогнул.
Из-за кадушки, в которой мать ставила тесто, выглядывало заспанное лицо остроносенькой белоголовой девочки. Она с любопытством смотрела на брата.
Не зная, видела ли Дунечка, или не видела, как он воровал порох, Лешка на всякий случай решил подлизаться к сестре.
— Ну, слезай, пигалица! — покровительственно сказал он и помог девочке спуститься с печки, 7— Завтра я тебе белку из леса принесу. Хорошенькую… — соврал он.
— Можно, я с тобой пойду? — робко спросила Дунечка.
— Мы с Митькой в войну будем играть! Девчонок не берем… — мрачно ответил Лешка, собираясь улизнуть.
Дунечка уцепилась за рубаху брата.
— Леш! Хочешь, я белым буду?
Два дня тому назад Лешка на таких условиях взял ее в игру, так как ни он, ни Митька не хотели быть «белыми». Во время игры Лешка больно оттаскал Дунечку за волосы, но она уже успела забыть обиду. Играть в войну с братом было интереснее, чем возиться с куклой.
Лешка, боясь, что Дунечка расскажет отцу об украденном порохе, сдался.
— Только смотри! Мы из пушки будем палить…
— А сильно палить?
— Как на войне! — гордо заявил Лешка. — Минька сам пушку сделал.
Позади избы между грядами с огурцами сидел Минька, закадычный друг Лешки. Босые ноги Миньки были по колено облеплены еще не обсохшей грязью. Он недавно вернулся с пруда, где ловил раков.
Увидев Лешку, Минька шмыгнул носом и с таинственным видом спросил:
— Достал?
Лешка приоткрыл ладонь и показал горсть пороха.
— А чего твоя Дунька увязалась? — зашипел Минька, сердито взглянув на Дунечку, стоящую поодаль.
— Она пусть белым будет! — заискивающе сказал Лешка и шопотом поведал другу о том, что произошло в избе.
— Эх, ты, раззява! — буркнул Минька. — Не мог, что ли, печку обследовать?
Лешка, который считал, что перед соседскими мальчишками, особенно перед Минькой, полагается скрывать свои родственные чувства к сестренке, нарочно грубо крикнул:
— Дунька! Чего пялишься, как сыч! Отвернись! Позовем, когда надо будет!
Дунечка покорно отвернулась.
— Ну, то-то! — сам не зная для чего, прибавил Лешка.
Минька вытащил из кармана «пушку».
Мальчики начали заряжать «пушку». Они всыпали в нее порох, забили его пыжом, скатанным из газетной бумаги, сверху положили мелких камешков — картечь — и забили вторым пыжом, чтобы камешки не высыпались раньше времени.
Можно было начинать войну.
— Белый, иди сюда! — приказал Минька, стараясь говорить басом. — Видишь пушку? Мы из нее стрелять будем. Поняла? — Минька свирепо завращал глазами. — Ну, прячься, дуреха! Найдем — не помилуем.
Дунечка поправила на голове синенький платок и побежала между грядами и зарослями крапивы. Осторожно раздвигая крапиву, она выбралась к старой бане на соседний двор, где жил Минька.
Подле бани старший брат Миньки Петр, высокий рыжеватый человек со шрамом на подбородке, чинил телегу. Петр приехал в отпуск с Кавказа, где он служил в пограничной береговой охране. Шрам на подбородке у него остался от пули контрабандиста.
Увидав Дунечку, он обдернул мокрую от пота тельняшку и спросил, вытянув руки по швам:.
— Товарищ начальник! Опять картинки пришла смотреть?
«Картинками» Дунечка называла фотографии с видами Батума, привезенные Петром с Кавказа.
— Не, я прячусь, — шепнула Дунечка. — Дядя Петр, не говорите Леше и Мине, где я схоронилась.
