Этот парень - полная им противоположность. Щетина на его лице как не симметричное, выверенное произведение искусства,она покрывает челюсть неравномерными пятнами, словно он всю ночь работал и не успел побриться. Не похоже, чтобы его прическа была специально уложена гелем в стиле "проснулся и пошел". У этого парня, волосы сами по себе в беспорядке: пряди шоколадного цвета падают на лоб, некоторые - торчат и вьются. Он как будто проспал чрезвычайно важную встречу и слишком торопился, чтобы взглянуть на себя в зеркало перед выходом.
Такой неряшливый внешний вид должен отталкивать, но я нахожу его занятным. Хотя, с виду в нем нет ни капли самолюбования, он - один из самых привлекательных парней, которых я когда-либо видела.
Наверное.
Возможно, дело в моей одержимости чистотой. Возможно, я так отчаянно стремлюсь к беззаботности, коей полон этот парень, что путаю зависть с восхищением.
А еще, я могла подумать, что он милый просто потому, что за последние два года, он один из немногих людей, кто не отвернулся в ту секунду, когда наши взгляды встретились.
не все равно придется пройти мимо его стола, чтобы добраться до своего, и я не могу решить - хочу ли я прошмыгнуть, чтобы он перестал смотреть на меня, - или же, мне медленно пройтись, чтобы подольше понежиться в его внимании.
Парень слегка разворачивается, когда я прохожу мимо него, но его взгляд вдруг кажется невыносимым. Слишком проницательным. Мои щеки вспыхивают, а по коже бегут мурашки, так что я опускаю голову и позволяю волосам упасть на лицо. Я даже втягиваю одну прядь в рот, чтобы помешать ему рассмотреть меня. Почему-то этот взгляд выбивает меня из колеи. Еще пару минут назад я скучала по пристальным взглядам, а теперь мечтаю, чтобы он отвернулся.
Прежде чем окончательно потерять его из поля зрения, я краем глаза замечаю легкую улыбку на его губах.
Должно быть, он не видел мои шрамы. Это единственная причина, по которой такой парень мог бы мне улыбнуться.
Тьфу. Меня бесит ход моих мыслей. Я не такая. Я всегда была уверенной в себе, пока огонь не расплавил каждую каплю моего самолюбия. Я пыталась вернуть уверенность, но сложно поверить, что кто-либо сочтет меня привлекательной, когда я сама не выношу своего отражения в зеркале.
- Такое не может надоесть, - говорит отец, когда я забираюсь обратно в кабинку.
Я перевожу взгляд на него, почти забыв, что он здесь.
- Что не может надоесть?
Он взмахивает вилкой в сторону официанта, который теперь стоит у кассы.
- Это, - говорит он. - Иметь поклонников. - Он запихивает еду в рот и начинает говорить с набитым ртом. - Так о чем ты хотела со мной поговорить?
- С чего ты взял, что я хотела поговорить с тобой о чем-то конкретном?
Он машет руками над столом.
- Мы обедаем вместе. Тебе явно нужно что-то мне сказать.
Печально, до чего докатились наши отношения. Теперь простой совместный обед должен значить нечто большее, чем обычное желание дочери встретиться со своим отцом.
- Я завтра переезжаю в Нью-Йорк. Ну, точнее, сегодня ночью. У меня поздний рейс, так что в Нью-Йорке я окажусь завтра к десяти.
Он начинает кашлять и прикрывает рот салфеткой. Точнее, мне кажется, что он закашлялся. Едва ли он мог подавиться едой от такого известия.
- Нью-Йорк? - переспрашивает он сквозь кашель.
А потом... он смеется. Смеется. Будто я пошутила о переезде в Нью-Йорк.
Сохраняй спокойствие, Фэллон. Твой отец - мудак. Это не новость.
- Чего ради? Зачем? Что там, в Нью-Йорке? - он так и сыпет вопросами, пока переваривает новость.
- И, умоляю, не говори, что ты познакомилась с кем-то в интернете.
Сердце заколотилось. Разве он не может хотя бы притвориться, что поддерживает меня?
- Хочу сменить обстановку. Может схожу на прослушивания в Бродвей.
Когда мне было семь лет, отец повел меня на мюзикл «Кошки на Бродвее». Я впервые была в Нью-Йорке, и та поездка стала одной из лучших в жизни. Он и раньше подталкивал меня стать актрисой, но пока я не увидела живое выступление - не думала, что должна стать актрисой. Мне не довелось постичь театральную сцену, так как моей карьерой руководил отец, а он больше ратовал за кино. Но уже два я года не снимаюсь. Не уверенна, что найду в себе смелость прийти на прослушивание в ближайшее время, а решение перебраться в Нью-Йорк - это первый шаг к восстановлению после пожара.
Отец делает глоток воды, ставит стакан на стол и опускает плечи со вздохом.
- Послушай, Фэллон, - говорит он. - Я знаю, что ты скучаешь по актерству, но тебе не кажется, что пора рассмотреть и другие варианты?
Мне сейчас настолько плевать на его мотивы, что я даже не указываю на кучу дерьма, которую он уже вылил на меня. Всю жизнь он только и делал, что настаивал на том, чтобы я следовала по его стопам. После пожара, все его воодушевление испарилось. Я не тупая: я знаю, он думает, теперь мне не стать актрисой, и в глубине души я знаю, что он прав. Внешность действительно важна в Голливуде.
Именно поэтому у меня появилось желание переехать в Нью-Йорк. Театр – лучшая возможность для меня, если я по-прежнему хочу играть.
Хотела бы я, чтобы отец не был таким прямолинейным. Мама пришла в восторг, когда я сообщила ей о переезде. После выпускного мы съехались с Эмбер, и я изредка выбиралась из квартиры. Хоть мама и огорчилась, что я буду далеко от нее, она была рада, что я наконец готова покинуть не только свою квартиру, но и штат Калифорнию.
Вот бы и отец увидел, как много значит для меня этот шаг.
- А как же твоя работа над озвучкой? - спрашивает он.
- Она никуда не делась. Аудиокниги записываются на студиях. Студии есть и в Нью-Йорке.
Он закатывает глаза.
- К сожалению.
- Чем тебе не угодили аудиокниги?
Он смотрит на меня с недоверием.
- Помимо того, что запись аудиокниг – это работа для самых никудышных актеров? Ты способна на большее, Фэллон. Черт возьми, поступи в колледж или что-то еще.
Мое сердце падает. Стоило мне подумать, что нельзя быть еще более эгоцентричным. Он прекращает жевать и смотрит прямо на меня, когда до него доходит смысл сказанного. Быстро вытирает губы салфеткой и тычет в меня пальцем.
- Ты знаешь, я не это имел ввиду. Я не говорю, что ты растрачиваешь себя на аудиокниги. Я лишь стараюсь донести, что ты способна построить успешную карьеру в чем-то другом, раз уж играть ты больше не можешь. Аудиокниги низко оплачиваются. Как и Бродвей, собственно говоря.
Он выплевывает слово «Бродвей», будто оно пропитано ядом.
