в пенсне; бородкой и высокими залысинами он походил на поэта Некрасова.
– Не стоит благодарности! Вы позволите?
Девушка кивнула, и седовласый опустился на скамью – на почтительном расстоянии от неё: не меньше чем в аршин.
– Позвольте отрекомендоваться: Новиков Константин Филиппович, здешний помещик.
– Зинаида Александровна Тихомирова. – Зине неловко было представляться в столь чопорной манере, однако новый знакомый кивнул так почтительно, что её смущение тотчас развеялось.
– Стало быть, – сказал он, – вы внучка Варвары Михайловны Полугарской.
– А вы откуда знаете? – изумилась девушка.
– Мне известно, что Варвара Михайловна была по первому мужу Тихомировой. И Прасковья, кликуша здешняя, явно о вашем родстве догадалась. Это не она вас яблоком угостила? Настоятельно рекомендую его выбросить.
– Нет, это мне… – начала было говорить Зина, а потом поглядела на спелый плод, который всё ещё сжимала в руке, и, не удержавшись, издала крик ужаса и отвращения. После чего отшвырнула яблоко так далеко от себя, что оно покатилось по проходу, прямо к часам «Павел Буре», стоявшим в углу.
Яблоко это, от которого Зина только что несколько раз откусила, всё кишело червями: желтоватыми, вертлявыми, крупными, словно древесные гусеницы. Девушка испытала такое чувство, будто она подавилась куском этого яблока, точь-в-точь как царевна из сказки Пушкина. Она прижала ко рту кулак и попыталась откашляться, но несуществующий кусок яблока продолжал изнутри давить на её горло. У Зины потемнело в глазах, и она порадовалась, что сидит, иначе, вероятно, она не устояла бы на ногах – упала.
Зина не вчера на свет родилась: знала, что означает внезапная порча еды. Порча – она порча и есть. И в голове у девушки мелькнуло, что нужно бы немедля умыться водой с серебряной ложки или с трёх угольков. Да ещё и соответствующий заговор при этом прочесть. Или хотя бы сказать: дурной глаз, не гляди на нас. Однако имелось препятствие, которое не позволяло девушке совершить все эти вполне обоснованные действия. И обойти его дочка священника никак не могла.
3
Константин Филиппович Новиков не поленился: подобрал с полу испорченный плод, выбросил его в ту же самую мусорную корзину, куда смуглая баба сунула давеча кулёк из-под пирожков, а потом снова опустился на скамью в аршине от Зины. Девушка сидела, упёршись руками в колени и низко склонив голову. В ушах у неё тоненько звенело, и взор застилала сероватая пелена.
– Не расстраивайтесь! – Господин Новиков сдвинул пенсне на кончик носа и поглядел на девушку сочувственно. – Никакой опасности в таком яблоке нет. Это Прасковья сбила вас с толку своими разговорами, вот вы и не заметили, чем она вас угостила.
Зина снова хотела запротестовать – сказать, что это было не Прасковьино угощение. Но не смогла вымолвить ни слова. Вдобавок к звону в ушах дочка священника ощутила одуряющий приступ головокружения – наверняка от духоты, сгустившейся перед грозой. И пожалела, что ещё дома выложила из маленького атласного мешочка-сумочки флакон с нюхательной солью, который дала ей в дорогу маменька. Сейчас в мешочке этом лежали только костяной гребешок, карманное издание «Крошки Доррит» Чарльза Диккенса и маленький кошелёк с двадцатью рублями в ассигнациях.
Впрочем, Зину внезапно посетила мысль, которая принесла ей невыразимое облегчение. Ей стало ясно: когда она откусывала от подаренного яблока, никаких червей в нём не было. Ведь если бы даже она не увидела их, то наверняка ощутила бы их вертлявую мягкость у себя на языке. Черви возникли именно после разговора с непонятной бабой – в этом сомневаться не приходилось.
Константин же Филиппович тем временем продолжал говорить, бросая взгляды в сторону Прасковьи, которая снова поднялась со своего места, отряхнула подол цветастого ситцевого платья и неспешно двинулась к выходу из зала ожидания.
– Прасковья у нас – вроде местной знаменитости. У неё имеется домик в близлежащей деревеньке, но она почти что всё своё время проводит здесь, на станции. Чем она живёт, откуда берёт средства к существованию – никто толком не знает. Однако ходят упорные слухи, что она – гадалка и вроде как ворожея. И что будто бы дамы и девицы, желающие узнать свою судьбу или приворожить поклонника, частенько сходят на нашей станции с поезда именно ради рандеву с Прасковьей.
Зина слушала его вполуха. Дурнота у неё потихоньку проходила, голова почти уже не кружилась. И девушка невольно прислушивалась к рокочущим раскатам грома, которые пока что не сопровождались дождём. А главное, ловила звуки, доносившиеся со стороны просёлочной дороги, ведшей к станционному зданию. Всё ждала, не подъедет ли коляска, которую обещала прислать за ней бабушка Варвара Михайловна.
Тут и в самом деле возле станционных дверей остановилась одноконная бричка, похожая на ту, какая была у Тихомировых в Живогорске. У Зины сердце зашлось от радости; она вскочила со скамьи и едва не побежала к распахнутым дверям – даже про свои баулы позабыла. Но тут, к величайшему её огорчению, Константин Филиппович проговорил, тоже поднимаясь с места:
– Ну вот, за мной приехал мой управляющий! Позвольте откланяться, любезная Зинаида Александровна!
И он вправду отдал учтивейший поклон. Вот только, – отметила с досадой Зина, – господин Новиков даже не подумал спросить, не желает ли она, чтобы он подождал вместе с нею посланный её бабушкой экипаж? А сама поповская дочка, уж конечно, не могла позволить себе попросить о подобном одолжении мужчину, с которым она познакомилась несколько минут назад.
Константин Филиппович отбыл. И едва его бричка отъехала от входных дверей станции, как небеса разверзлись – словно ливень только этого момента и дожидался. Да что там – ливень! По железной крыше станционного здания, по подоконникам, по ступеням крыльца, по днищу стоявшей возле крыльца бочки застучали гороховой россыпью крупные градины. Снаружи повеяло прохладой, духота отступила, и Зина наконец-то смогла вдохнуть воздух полной грудью. Внезапная лёгкость преисполнила её, и даже мерзкое яблоко, которое ей подсунул дрянной маленький мальчишка, как-то вдруг позабылось.
Впрочем, оглушительная грозовая симфония оказалась недолгой. Грохот дождя постепенно стал сменяться мерным шелестом. А вскоре и градины перестали походить на сушёный горох – стали размером не больше крупных кристаллов поваренной соли. Их мелкая россыпь и шуму производила не больше, чем соль, насыпаемая в бумажный кулёк приказчиком в какой-нибудь купеческой лавке. Так что Зина смогла услышать приближавшиеся шаги у себя за спиной. И моментально обернулась.
Как и следовало ожидать, к ней шёл тот единственный станционный посетитель, который, как и сама Зина, остался здесь во время грозы. Его продолговатое, гладко выбритое лицо выглядело сосредоточенно, почти сумрачно. Но, заметив, что Зина смотрит на него, молодой человек (студент) тут же изобразил улыбку.
– Я слышал ваше
