Читаем без скачивания Ферма кентавров - Людмила Пивень

— Ты давай недолго… Чтобы вместе вернуться…

Машка кивнула и они с Карагачем исчезли за серыми стволами.

Мокрая от пота шерсть на шее и боках лошадей быстро высохла, сделавшись тусклой и жесткой. Солнечный свет из жёлтого стал оранжевым, тень от кромки леса вытянулась на половину поля. Мы отшагали своё — Машка и Кори не появлялись. Аня пробурчала:

— Наверное, сама домой поехала… Просила же как человека!

А когда мы вернулись на конюшню, дежурный конюх Витька горько сказал:

— Эх вы! Чё ж вы девку-то отпустили!

Оказалось, пятнадцать минут назад перед фермой затормозил белый «Жигуль» с прицепом, где лежали брёвна. Водитель вытащил из кабины Машку. Машка была без сознания.

Моментально возникла суета, нашли Владимира Борисовича, тётю Олю и они на «газике» увезли Машку в больницу, в Бахчисарай. А водитель белых «Жигулей» путался у всех под ногами и объяснял, как было дело. Словно извинялся. Потом незаметно сел в свой драндулет и укатил.

Мы расседлали коней и собрались в конюховской. Нам было страшно и мы держались рядом, так, чтобы касаться друг друга хоть рукавом. Позвали Витьку, он с удовольствием рассказал, всё что знал, и мы по его словам представили случившееся точнее, чем он сам.

Машка и Карагач скакали по любимой дороге. Ветер шумел в длинноиглых соснах, поэтому гула мотора не услышали ни девчонка, ни жеребец. И, войдя в поворот, они вылетели прямо на белую легковушку…

Любая другая лошадь шарахнулась бы в сосны. Может, смогла бы спастись, а, скорей всего, нет. Но всадника бы точно стесала о деревья.

А Карагач прыгнул.

Ведь он просто создан был для того, чтобы прыгать высокие препятствия.

Это был великолепный прыжок и они с Машкой почти победили.

Они бы точно победили, если бы за машиной не тащился прицеп с дровами, длинными хлыстами спиленного сухостоя.

На приземлении Карагач попал в них передними ногами. Хлысты разошлись, зажав копыта.

Машка и Карагач полетели через голову.

Машка сильно разбилась, но осталась жива.

Караковый жеребец, не знавший страха, сломал себе шею.

Перепуганный водитель, ударивший по тормозам, когда на него вылетели девочка и конь, подобрал Машку, бережно уложил её на заднее сиденье и погнал машину к ферме. Все в округе знают, откуда в лесу могут появиться всадники…

— Сволочь, — сказала Аня. — Придурок! Если б он не тормозил, всё было бы в порядке.

Действительно, скорость машины плюс скорость лошади — если бы водитель не пытался остановиться, «Жигули» просто проскочили бы под Карагачем вместе с прицепом, с этими брёвнами…

Я поняла, что сейчас позорно разревусь, и выскочила из конюшни.

Идти в нашу с Машкой комнату было совершенно невозможно. И я плакала во дворе.

Слонялась туда-сюда, пинала камешки, клочья соломы, пнула кучку навоза, не убранную конюхами. Забрела под навес, ударила, что было сил по мешку с песком. Машкиному мешку… Ободрала костяшки, но боли не почувствовала. Ударила ещё раз — всё равно…

Кружила, кружила, кружила по двору… Кто-то проходил мимо, но я не замечала, кто это и куда он идёт. Потом из конюшни меня позвал Арсен.

Оказывается, наши, Витька и пришедший ночной конюх скинулись, Витька смотался на мотоцикле в село, привёз самогонки и теперь надо непременно выпить за упокой конской души чистокровного Карагача и за то, чтобы у Машки всё было хорошо.

До этого случая никто из нас всерьёз не пил — Владимир Борисович следил за этим очень строго. Но пробовали, конечно, все. Нельзя жить в деревне и ни разу не попробовать вина… Может, конечно, в городе то же самое — не знаю. Потом приходилось искать жвачку или есть подгоревшие семечки, чтобы не пахло.

Самогонка оказалась страшно резкой, от неё перехватывало дыхание. Витька учил нас запивать её водой, но я не запивала, мне нравилось, что она такая. Для закуски дежурный Игорь поделился варёной картошкой, которую взял себе на ужин. Мы вытаскивали картошины из банки прямо руками. Димка уже не плакал, тихонько сидел в углу, только глаза оттуда поблёскивали. Ему, конечно же, не наливали. Мы не преступники, чтоб спаивать детей.

В тот вечер я первый раз в жизни стала пьяной. И ничего страшного в этом не было, только мир вокруг меня раскололся на осколки. В одном осколке был страх за Машку. В другом — острая боль, потому что Карагач нигде больше не будет скакать своим прекрасным галопом, разве что в конском раю, где всегда светит солнце и всегда трава зелёная. В третьем осколке был густо-синий вечер, яркие летние звёзды и наш молчаливый тёмный дом. В четвёртом была большая любовь. Я любила Боргеза, Машку, Владимира Борисовича, тётю Олю, Верку, Арсена, Аню и вообще всех людей на земле… Было много других осколков, я видела их одновременно, они кружились передо мной, то один то другой приближался, потом отодвигался опять, и жить было чудесно, только вот очень больно. А потом всё стало черно. Наверное, я уснула.

Владимир Борисович и тётя Оля приехали только утром и даже не очень ругали нас за вчерашнее. Было не до того. Оказалось, у Машки сильное сотрясение мозга, сломаны рёбра — это, наверное, она упала на камень, — и внутри что-то ещё повреждено, поэтому её пришлось везти из Бахчисарая в Симферополь.

Сначала к ней в больницу не пускали. Потом стали пускать, так она сама никого не захотела видеть. Мы приезжали несколько раз и ждали в парке у больницы, пока тренер передавал ей пакет с фруктами и разными вкусностями, которые приготовила тётя Оля. В конце концов Владимир Борисович стал ездить один. Мы на Машку не обижались — у неё было горе. Это ж понятно — увидит кого-нибудь из нас и сразу вспомнит, что наши кони жуют себе сено, а Карагача на свете больше нет…

Как только она поправилась так, что смогла ходить, то попыталась убить себя. Оказалось, те деньги, которые передавал ей Владимир Борисович, она не тратила на мороженое или какую-нибудь ерунду вроде жевачки, а потихоньку покупала в аптеке димедрол, и когда снотворного набралось целых двадцать пачек, выпила их все, прибавив ещё те таблетки, что набрала в тумбочках у соседок по палате. Спасли её только потому, что Машка всегда была ужасно аккуратной и решила пустые упаковки от таблеток выбросить в мусорное ведро. Это заметила нянечка, подняла шум… Врачи не дали Машке умереть. Ей промыли желудок, очистили кровь, и теперь в больнице терзали всякими психотерапевтическими штучками, чтобы она больше не пыталась самоубиваться.

Я Машку понимала. Я бы тоже убила себя, если б на свете не стало Боргеза.

Только поступила бы по-другому, выбрала бы такой способ, чтобы потом насильно не спасли.

Например, можно ж было прыгнуть с крыши двенадцатиэтажки, там же в Симферополе много высотных домов, а из больницы убежать нетрудно.

Ведь если твой конь умрёт, это всё равно, что тебе отрубят руку и ногу сразу. В таком виде лучше не жить.

…От этих мыслей и воспоминаний мне стало холодно, хоть солнце грело вовсю.

Наши прыгали. Владимир Борисович кричал — а как иначе, если говорить тихо, никто ничего не услышит, поле большое:

— Анна, Анна, заставь лошадь прыгать! Что это она у тебя стучит?!

Костлявая рослая Виннифред была небрежной. Стоило Ане отвлечься и во время прыжка гнедая плохо подбирала передние ноги и зацепы копыт стучали по препятствиям. Иногда обходилось всё нормально, а иногда жерди летели на землю. На любых соревнованиях за разрушение препятствия — четыре штрафных очка.

Аня злилась, она всегда страшно нервничала, когда тренер делал ей замечания. И, снова заведя гнедую на «каменную стенку», она скорее всего, мысленно ударила её, потому что Винни сделала гигантский красивый прыжок, раза в полтора выше и дальше, чем нужно.

Владимир Борисович снова закричал:

— Что ты творишь?! Полегче, лошадь загубишь!

Справа от меня захрустел песок. Я краем глаза уловила движение и шарахнулась в сторону, а потом уже увидела, что могла бы и спокойно стоять на месте, никто не собирался лишать меня жизни. Рядом затормозила зелёная «Нива». Она скатилась с дороги к полю с выключенным двигателем и подъехала бесшумно. На лобовом стекле был прилеплен розовый косматый чёртик и рядом косо торчала табличка с жирной синей надписью «ТВ-Крым».

Из машины вылез парень. Высокий, темноволосый, коротко стриженный, в кожаной курточке и кожаных штанах. Довольно симпатичный.

— Привет! Скажи, где ваш директор? Ну, начальник?

Я показала:

— Вон, тренировку ведёт. Подождите.

Открылась задняя дверь «Нивы», вылез ещё один. Постарше и поменьше ростом, волосы собраны в «хвостик», с головы до ног одет в синюю джинсу — кепка, куртка, штаны, кеды. Вытащил большую видеокамеру. Понятно, оператор!

Владимир Борисович заметил гостей и подошёл, бросив через плечо нашим:

— Шагайте пока…

Высокий представился тренеру: