не ходите. Никакое горе того не стоит.
После этих слов он ушёл, тихо прикрыв за собой дверь.
Елизавета осталась одна.
Тишина накрыла аптеку не сразу. Сначала она слышала, как удаляются шаги по улице, как звякает где-то конская сбруя, как потрескивает фитиль лампы. Потом всё это отодвинулось, и осталась только тишина помещения, которое слишком долго обходилось без людей. Она была густой, почти осязаемой.
Елизавета медленно сняла тулуп и положила его на стул. Затем оперлась обеими ладонями о стойку и позволила себе наконец закрыть лицо руками.
Это происходило наяву.
Она не знала, почему не закричала. Может быть, крик требовал уверенности, а у неё её не было. Было только ясное понимание, что истерика здесь бесполезна. Никакая паника не вернёт ей аптеку на окраине современного города, не включит свет и не заставит телефон завибрировать на столе.
Она открыла глаза и подняла голову.
Первое, что следовало сделать, — осмотреться. Второе — не умереть этой ночью. Третье — понять, во что именно она попала.
За стойкой нашёлся кувшин, таз и стопка чистых полотенец. Это помогло: холодную воду можно было хотя бы смыть с лица и рук. В жилой комнате за занавесью она обнаружила узкую кровать, комод, умывальник, тёмный шифоньер и небольшую печь, остывшую, но не безнадёжно. В ящике лежали свечи, спички и старое шерстяное платье. Всё было просто, аккуратно, почти сурово. Женщина, жившая здесь, не баловала себя удобствами.
Женщина. То есть Лиза.
Елизавета стояла перед овальным зеркалом, когда увидела её впервые.
Отражение оказалось моложе, чем она ожидала. Лет двадцать пять, не больше. Бледное лицо с высокими скулами, прямой нос, тёмно-русые волосы, сейчас беспорядочно растрёпанные, большие серые глаза, в которых страх выглядел особенно явным оттого, что лицо старалось держаться. Красоты в привычном смысле не было — слишком строгие линии, слишком прямой взгляд, — но была та запоминаемость, которая остаётся не из-за нежности, а из-за характера.
— Это не я, — сказала Елизавета отражению.
Голос прозвучал тихо и хрипло.
Отражение не спорило.
Она переоделась, растёрла замёрзшие руки полотенцем, разожгла печь с третьей попытки и только тогда позволила себе сесть на край кровати. Голова кружилась, тело ломило, но сознание, напротив, становилось слишком ясным. Аптекарская часть её натуры уже собирала детали против воли: переохлаждение, сильный стресс, возможная аспирация воды, слабость, но двигательная активность сохранена. Надо согреться, выпить тёплого, следить за дыханием. Проверить, нет ли температуры ближе к утру.
Она уже собиралась встать за водой, когда из лавки донёсся звук.
Тихий. Почти неслышный. Не стук, а скорее тонкое дребезжание стекла.
Елизавета замерла.
Снова.
В аптеке кто-то был.
Тело среагировало раньше мысли: она поднялась с кровати бесшумно, огляделась и схватила первое, что попалось под руку, — тяжёлый латунный подсвечник. Сердце забилось так, что отдавало в висках. Печь дышала слабым жаром, за занавеской дрожал полумрак, и в этом полумраке любой шорох казался шагом.
Она раздвинула ткань совсем чуть-чуть.
В аптечной зале никого не было.
Лампа на стойке горела ровно. Шкафы стояли неподвижно. Только у дальней полки — там, где были выставлены стеклянные банки с сухими травами, — качался на нитке небольшой бумажный ярлык, словно его задели мимоходом.
Елизавета не сразу решилась выйти. Несколько секунд она вслушивалась, различая лишь собственное дыхание. Потом сделала шаг, другой. Половица отозвалась тихим скрипом.
У двери не было следов взлома. Окно со стороны двора оказалось закрытым изнутри. Значит, либо это мышь, либо человек успел уйти раньше, чем она вышла. Второе ей не нравилось.
Она подошла к качающемуся ярлыку и машинально прочла надпись по-латыни. Название растения было знакомым. Рядом на полке стояла банка. Крышка лежала криво.
Кто-то открывал её совсем недавно.
Елизавета осторожно поднесла банку к свету, вдохнула и почти сразу поморщилась. Не потому, что запах был неприятен — напротив, он был слабым, травянистым, с горькой нотой. Но за ним улавливался другой след: тонкий, сладковатый оттенок, который она уже чувствовала, приходя в себя на набережной. Он не принадлежал самому сырью. Это был остаточный запах вещества, которое здесь держать не следовало.
Она поставила банку обратно медленно, обдуманно.
Кто-то что-то искал. Или прятал.
На стойке, почти у самого края, лежал сложенный вчетверо лист бумаги. Раньше его здесь не было — в этом она была уверена. Либо не заметила, либо его подбросили, пока она переодевалась. Елизавета замерла, глядя на лист так, будто он мог укусить.
Потом развернула.
Внутри была всего одна строка, написанная торопливой, но твёрдой рукой:
«Молчите, если хотите жить».
Ни подписи, ни обращения.
Холод пробежал по ней не по спине — это было бы слишком красивым, слишком книжным, — а глубже: как если бы внутри вдруг стало пусто и эта пустота мгновенно наполнилась ледяной водой. Значит, случившееся у Мойки не было случайностью. Кто-то знал, что Лиза Воронцова выжила. Кто-то уже пришёл убедиться, что она одна. И этот кто-то боялся не её, а того, что она может сказать.
Елизавета сложила записку, стараясь не мять бумагу, и спрятала в рукав.
Почти в ту же секунду в дверь постучали.
Она дёрнулась так резко, что подсвечник выскользнул из руки и с глухим звоном ударился о пол. Стук повторился — не настойчивый, но твёрдый. Мужской. Человек по ту сторону двери не собирался уходить.
— Кто там? — спросила она, ненавидя, как хрипло прозвучал её голос.
— Из дома княгини Оболенской, — ответили снаружи. — По делу срочному. Откройте.
Мир словно нарочно не давал ей времени перевести дух.
Елизавета подошла к двери и на секунду задержала ладонь на задвижке. У неё была возможность не открывать. Притвориться спящей, больной, мёртвой — в конце концов. Но если это действительно человек из дома княгини, отказ может стоить ей куда дороже разговора.
Она приоткрыла дверь на ширину ладони.
На пороге стоял молодой лакей в промокшей ливрее, с озябшим красным носом и раздражением во взгляде человека, которого послали в ночь по чужой прихоти. В руках он держал фонарь.
— Вы Лизавета Павловна Воронцова? — спросил он, окидывая её быстрым взглядом.
— Да.
Он явно ожидал увидеть женщину при смерти и потому на миг растерялся.
— Вас требуют в дом княгини. Немедля.
— В такой час?
— Мне приказано не рассуждать.
Это уже само по себе было странно. Княгиня, как ей только что сообщили, умерла. Дом должен быть полон родни, слуг, священника, доктора — но при чём тут аптекарша, да ещё среди ночи?
— Кто требует? — спросила Елизавета.
Лакей запнулся.
— Барыня… то есть… из домашних.
Плохой ответ. Слишком расплывчатый.
— По какому делу?
