Двор школы быстро пустел, я тоже направился к выходу. Сразу за воротами группа пацанов, шестой-седьмой класс, примерно, играла в «лянгу». Я невольно залюбовался игрой вертлявого малого, несомненно, двоечника и хулигана, вырвавшегося, наконец, с опостылевших ему уроков, и пребывающего теперь в своей стихии. Он подкидывал ударами ноги лянгу — кусок бараньей шкуры с длинным мехом и свинцовой бляшкой с внутренней стороны — сериями, без перерывов, что было весьма рискованно — один промах и все очки сгорели, начинай по новой. Куда там герою Виталия Соломина из «Зимней вишни», поразившего свою американскую дочку якобы виртуозной техникой этой игры. На самом деле тот демонстрировал простейший элемент, который у нас так и именовался — «простяшки». По правилам «классической» лянги, за серией простяшек следовали «виси» (удары ногой на весу, не касаясь земли), затем «пары» (удары поочередно внутренней и внешней стороной стопы), «люры» (удары из-под ноги с подскоком) и далее еще более сложные элементы, доступные лишь немногим «мастерам». Эта весьма популярная в наше время игра, в дальнейшем была напрочь забыта, как, впрочем, и многое другое.
Я дышал воздухом прошлого, воздухом своего детства. Нельзя сказать, что он очень уж отличался от той газовой смеси, которую мы вдыхаем в начале третьего тысячелетия, разве что был чуточку чище, вследствие гораздо меньшего числа машин на улицах. Среди легковушек, — и это сразу бросалось в глаза, — ни малейшего признака «жигулей», не говоря уже об иномарках. А вот люди — те же, хотя и в нелепых, с позиции моды начала нового века, нарядах, со странными прическами, но все равно свои, родные. Странно было видеть их «помолодевшими» на тридцать пять лет. Я машинально начал прикидывать возраст каждого попадающегося на встречу прохожего в «нашем» времени: этому будет под шестьдесят, а той — все восемьдесят, ну а тому деду — за сотню, если доживет, конечно. Да, многих, видимо, тогда уже не будет. Словно в ответ на эти мысли я встретил человека, при виде которого все захолодело у меня внутри. Это был наш сосед Николай Петрович, дядя Коля. Он умер, когда я оканчивал школу, следовательно, жить ему осталось менее полугода. Поравнявшись со мной, дядя Коля кивнул, здороваясь. Выглядел он сносно, только что-то неуловимое в лице — какая-то «печать смерти». Я вспомнил: у него был рак, скоротечная форма, убивший его в считанные месяцы. Сейчас он был обречен, но не знал этого, как вероятно и никто не знал на всем свете. Кроме меня.
4
Во сне я увидел Татьяну. У нее было печальное лицо, такое, каким я его запомнил в нашу последнюю встречу.
— Когда ты приехала? — спросил я.
— Глупый, я никуда не уезжала.
— Нет, уехала, — настаиваю я. — И правильно сделала. Все равно, скоро мне конец.
— Я помогу тебе. Я спасу тебя.
Таня целует меня и плачет.
— Мне уже никто не поможет. Прошу тебя — уходи…
Я проснулся. В помещении было темно — непонятно, утро или вечер. На губах явно ощущался соленый привкус от слез. Я пребывал в том «пограничном» состоянии, когда трудно разобрать: где сон, а где явь.
— Таня, — хотел позвать я, но не мог разомкнуть губ. Не было сил пошевелиться, руки — налиты свинцом, мысли — путанные, несвязанные. Я опять провалился в забытье.
— Не прогоняй меня, — говорит Таня и гладит мне рукой волосы. — Я нужна тебе…
Я проснулся окончательно. Вокруг стояла тишина, даже из коридора не доносились голоса и обычное шарканье ног. Некоторое время я лежал неподвижно, переживая заново свой сон. С Татьяной мы расстались пять лет назад. Сначала она мне часто снилась, потом все реже и реже, и вот опять…
Таня, милая моя Таня. Правильно ты сделала, что уехала тогда. Тебе нужен здоровый и сильный мужик, а не полутруп, как я. От этих мыслей подступил ком к горлу и, в который уже раз, захотелось разрыдаться. Я сделал над собой усилие, приподнялся и сел, облокотившись о спинку кровати. Голова горела огнем, во рту страшная сухость: кажется, у меня поднялась температура. Я пошарил рукой сбоку от себя по прикроватной тумбочке: не было сил даже повернуть голову. Нашарив бутылку с минералкой, с досадой обнаружил, что она пуста. В тумбочке должна была находиться еще бутылка, но, что бы достать ее, нужно наклониться, а я боялся головокружения и подступающей дурноты. Моя палата была одноместной, что являлось, одновременно, и огромным благом и обрекало на одиночество.
«Стакан воды подать некому», — пришло на ум расхожее выражение. Раскошелившись, я оплатил, при поступлении в больницу, одноместные «апартаменты», так как органически не выносил длительного пребывания в обществе незнакомых людей, но от сиделки отказался, хотя мне и было это по средствам. Воспользоваться кнопкой вызова дежурной сестры мешала ложная деликатность — совестно беспокоить по пустякам занятого человека.
«Идиот», — мысленно обругал я себя. — «Так и будешь мучиться? Кому нужна твоя скромность. В наше-то время…». Ругать — ругал, но до кнопки так и не дотронулся, сидел с закрытыми глазами, пока не отпустило. Дурнота прошла, осталась только страшная слабость, такая, что даже отвинтить крышку пластиковой бутылки с «Нарзаном» стоило мне огромных усилий. Утоляя жажду, я заодно проглотил таблетки, которые трижды в день клали мне на тумбочку в мерный стаканчик. Таблетки, уколы, градусник, а так же непременное выслушивание и измерение давления — вот все, что осталось мне. И сны. Возвращение назад, в прошлое….опять: Татьяна, Лена… Бог ты мой — я же был там! Разговаривал с Эдиком, Пашей, Леной, не теперешними, солидными, с грузом прожитых лет, имеющими взрослых уже детей и даже внуков, а теми, шестнадцатилетними. Что-то непонятное происходило со мной. После того разговора с доктором, когда я рассказал ему о своем «сне», на душе у меня стало особенно тревожно.
— Вы не могли бы выразиться яснее? — спросил в тот раз Анатолий Николаевич. — Что значит «не совсем сон»?
— Понимаете, это трудно объяснить. Я видел все… ну, школу, своих ребят, учителей совершенно отчетливо; говорил с ними, спорил. Все было реальным: обстановка, лица, голоса…
Я кратко и сбивчиво рассказал об уроке истории и о разговоре с одноклассниками, но, дойдя до эпизода с Леной, смутился и замолчал. Мне вдруг пришла в голову мысль, что все, о чем я говорю, похоже на описание галлюцинаций психически больного. А что, если у меня действительно поехала крыша?!
— Доктор, вы считаете меня… ненормальным? — с тревогой спросил я, после затянувшейся паузы, в течение которой он пристально смотрел на меня.
— Ну, что вы, — улыбнулся Анатолий Николаевич. — Вы совсем не производите впечатления сумасшедшего. Очевидно, у вас просто разыгралось воображение. Я, конечно, не психиатр, но… Знаете, человек от вынужденного безделья может, иногда, нафантазировать всякое… а при таком болезненном состоянии, как ваше, порой бывает трудно отличить воображаемое от действительного. Но это случается и с абсолютно здоровыми людьми.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
