— Землю есть тебя не прошу. Но поклянись молчать. Сейчас я доверю тебе великую тайну.
— Клянусь скрипичным ключом и своим абсолютным слухом… — Саша постарался не улыбнуться, уж больно любил Михаил таинственность и клятвы.
— Я… — Михаил не решался вымолвить сокровенное, и оно подпирало, уже вертясь на языке.
— Ясно — с литераторством завязано. — Саша запустил пятерни в жесткую шапку вьющихся волос. — Н-да… постой, угадаю: поступил в актеры итальянской оперы! Не дрейфь. Фигаро — твоя роль.
— Брось, не смешно. Моя жизнь решилась. Окончательно решилась.
— Когда же?
— Вчера. Я женюсь… — без тени улыбки сказал Михаил. — Хочешь, поклянусь? Клянусь жизнью своей и вечностью.
— Ух, ты… высоко взял. — Саша сел на поваленное дерево. — Кто ж сия фея? Гимнастка? Вера Холодная? Светка Проценко?
— Ай, какие все глупости! Александр! Завтра я снова увижу ее. Боги! О, боги… — взвыл влюбленный, поднимая руки к летучим белым облачкам. — Она — совершенство! Имя невероятное, волшебное — Та-тья-на…
2Май в Киеве — это нечто особенное. Томность ароматов, буйство красок, марево чудных мечтаний, витающих над зеркалом Днепра, как над зеленым паркетом, — ну, будто тебя опустили в гигантскую цветочную корзину и начинается бал цветов!
Шестнадцатилетняя Татьяна Лаппа — дочь действительного статского советника, старшего казначея казенной палаты города Саратова, — худенькая, с пушистой русой косой и большими, удивленными серыми глазами, приехала погостить к тете Соне.
— Мила, весьма мила, — оглядела племянницу Софья Николаевна. — И как такую одну в прогулку по городу пустишь! А знаешь, у меня появилась прекрасная идея: сейчас я познакомлю тебя с прекрасным мальчиком. Твой сверстник, умница необыкновенный, успешно заканчивает гимназию, намерен поступать в университет на медицинское отделение. Старший сын моей подруги Вари Булгаковой. Воспитан, образован! Лучшего гида и не придумаешь. Сейчас они семейством живут на даче, а Михаил после экзаменов ночует у нас. Вот-вот должен явиться. Ага, вот и он! — И крикнула в глубь квартиры: — Миша, дверь открыта! Глашку я отпустила. Иди прямо сюда. У меня сюрприз.
Спустя минуту он стоял в дверях гостиной. Влетел бегом и застыл, увидев гостью. Среднего роста, с косым пробором в светлых волосах и голубыми, округлившимися от удивления глазами. Стоял и таращился, будто столкнулся с чем-то совершенно небывалым — увидел в гостиной медведя или жонглера с факелами.
— Татьяна — моя очаровательная племянница из Саратова, — представила Софья Николаевна девушку.
— Перешла в выпускной курс гимназии.
— Михаил. — Блондин сделал шаг к Тасе и отступил, спрятал за спину руку, машинально потянувшуюся к ритуалу рукоцелования.
Девушка смотрела на него в упор, сдвинув бархатистые брови. Ее девичья фигура в светлом костюме странно сочеталась с взрослой серьезностью лица. Особого лица, в котором все было правильно и именно так, как надо было для впечатления полной неотразимости, сразившей Михаила тут же, с быстротой молнии. Позже он поймет, что в Тане воплотился фамильный тип лица женщин клана Булгаковых — простые, правильные, четкие черты, без налета кукольной красивости и кокетливого жеманства. Это лицо и прямой, внимательный, странно волнующий взгляд подействовали на впечатлительного гимназиста оглушающе. Что-то щелкнуло внутри, и время изменило ход, словно он попал в иное, насыщенное светом и радостью пространство. Завертелась, запела карусель!
— Миша, будь другом, покажи нашей гостье Киев! Она здесь впервые, — хитро улыбнулась заметившая реакцию парня Софья Николаевна. — Если не заболел, конечно. Что-то лицо в пятнах — не жар ли?
— Я… я… Я здоров! Я все покажу сейчас же, с радостью!..
Ураганный пробег по Киеву сразил Тасю сумбуром самых разных впечатлений. И ощущение было такое, что она совершила путешествие в далекую страну, полную ошеломляющих чудес. Покрытые брусчаткой улицы, электрические трамваи, похожие на движущиеся балконы в ажурных решетках, чудесные особняки — то в виде рыцарского замка, украшенного грифонами, то терема, вылепленного из шоколада. На центральных улицах нарядная толпа, роскошные витрины, море цветов!
Зелень, солнце, блеск!
А самое замечательное заключалось в том, что все это великолепие располагалось на террасах, спускающихся уступами к мощно несущему темные воды Днепру. И стремилось ввысь, туда, где в синеве ясного неба золотом сверкали купола соборов.
Михаил рассказывал Тасе истории обо всем, чего только ни касался взгляд. Он словно торопится околдовать ее своим восторгом, заразить своей радостью.
— Эх, Киев-город! Город чудесный, город прекрасный! Вон там — лавра пылает на горе, а Днепро, неописуемый свет! Травы! Сеном пахнет! Склоны! Долы! — Он нагнулся над парапетом смотровой площадки и вдруг резко обернулся к ней:
— Таня, ты просто не понимаешь, какой сегодня особенный день. Май — это мой месяц. Я родился в мае! Это же совершенно восхитительно! Можешь не сомневаться — именно этим месяцем, а не январем начинается год, начинается жизнь вообще! У нас с тобой начинается!
3
Неделя в Киеве ошеломила Тасю. В первый же вечер гимназист Булгаков едва не прыгнул из-за нее в Днепр. А потом признался в любви — совершенно серьезно, торжественно!
И завертелось, понеслось нечто летучее и головокружительное, как Венский вальс: прогулки в парки, на днепровские пляжи, в оперу! Страшное и величественное впечатление произвела панорама «Голгофа». В круглом павильоне было прохладно и тихо. Тася осмотрелась в полумраке и обмерла — они стояли среди раскаленных песков, перед поднимающейся к предгрозовому небу Голгофой. У горизонта, в прозрачной дымке, виднелись белые стены и башни Иерусалима, впереди, как бы продолжая картину, лежали в настоящем песке остатки бедуинской кибитки, валялись какие-то черепки, разбитые кувшины, под иссохшей пальмой виднелись верблюжьи и ослиные скелеты, на которых сидели вороны и орлы-стервятники.
А вдали, тоже словно в дымке, стояли три креста с распятыми телами — Христа и двух разбойников. Падающий сверху свет окутывал худое окровавленное тело Христа мягким ореолом, приковывая к нему взгляд. С горы спускалась извилистая каменистая дорога, а на ней застыла сгорбленная фигура.
— Иуда! — шепнул Михаил. — Когда я попал сюда первый раз, мне было лет восемь. Отец привел меня и рассказал библейскую историю казни Христа. Я долго жил с этим впечатлением.
— Мне тоже как-то жутко… — тихо промолвила Тася. — Кажется, что казнь настоящая, и мы в самом деле стоим в той, древней толпе.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
