имеешь в виду под
"даже такая книга, как Питер Пэн"? — спрашиваю я, сузив глаза. — Что за книга, похожая на Питера Пэна?
Закари делает жест одной рукой. — Ну, ты знаешь. Детские книги.
— А что не так с детскими книгами?
Он коротко рассмеялся. — Во-первых, то, что они предназначены для детей.
— Дети не должны читать?
— Все должны читать.
Я поднимаю брови и спрашиваю сухим тоном: — Но пятилетние дети должны читать книги для взрослых?
Захарий на мгновение замолкает, глядя на меня с напряженным, торжественным выражением лица, как у святых в Смольном соборе.
— Прошу прощения, если я тебя обидел, — говорит он с почти напускной вежливостью. — Я не хотел.
— Ты меня не обидел, — огрызаюсь я.
Мы смотрим друг на друга. Уголок его рта слегка улыбается. Я сразу же понимаю, почему.
Извинения Закари Блэквуда, как и его вопросы, — всего лишь еще один способ проверить меня. Он все еще соизмеряет себя со мной, и одно ясно.
Его извинения — это нападение. Мой гневный ответ — это удар, который он нанес.
Теперь он думает, что знает, что в моей броне есть брешь, думает, что знает, куда можно нанести удар.
Но я быстро учусь. Если Закари однажды найдет брешь в моих доспехах, второй раз он ее не найдет.
Это мое обещание самому себе и первое правило, которое я установил для длинной шахматной партии, которую мы будем разыгрывать в течение следующих нескольких лет.
Глава 2
Священный долг
Закари
Теодора Дорохова станет самым важным человеком, которого я встречу в Спиркресте.
Я понимаю это, как только вижу, что она садится на синее войлочное кресло напротив меня, как только ее глаза окидывают меня взглядом, чтобы посмотреть на картину на стене над моей головой. Ее взгляд проносится надо мной, как звездный свет, как будто он слишком далек, чтобы я мог его почувствовать.
Я пристально смотрю на нее, чувствуя ее важность.
Она маленькая и очень бледная, ее кожа почти прозрачная, как белая ткань, на которую попала вода. На ней синий кардиган с длинными рукавами, но я уже знаю, что на внутренней стороне ее рук будет карта синих вен. Мне не нужно беспокоиться о том, что я увижу это — когда-нибудь я это увижу.
Ее волосы тоже светлые, бледно-золотистые, как солнечный свет зимой. Они длинные и убраны с лица в аккуратные косички. Все в ней нежное и хрупкое, как у фарфоровой куклы. Глаза у нее большие и ярко-голубые. Она еще не красива, даже едва ли симпатична, но она станет такой.
Она станет одной из самых красивых девушек в мире.
Я знаю все это, потому что она особенная.
Я вижу это по ее глазам, когда наши взгляды наконец встречаются, и по тому, как дрожит ее голос, когда она говорит мне свое имя. Теодора Дорохова. Даже имя у нее особенное. Я повторяю его в уме, когда она произносит его. Когда я останусь один, я произнесу его вслух, как я делаю, когда читаю книгу и нахожу особенно приятное предложение. Слишком приятное, чтобы держать его в голове, поэтому я должен произнести его, чтобы почувствовать вкус слов и ощутить их тяжесть и текстуру на языке.
Мы говорим, и чем больше я говорю с ней, тем тверже становится ее голос.
Дрожь ее первого предложения исчезает. Она говорит с идеальной дикцией, с ровным каденсом. Ее голос гораздо выразительнее, чем лицо. Знает ли она об этом?
Наш разговор — это испытание.
Не зря я встречаюсь с этой девушкой именно сейчас, не зря ее не было на летней школе, где я познакомился с другими студентами, которые будут учиться в моем году. Не просто так мы встретились именно сегодня, когда я пришел в случайный день, потому что мой отец встречается с другими губернаторами.
Не зря я первый человек в Спиркресте, который встретил Теодору Дорохову.
Когда наш разговор превращается из дискуссии в спор, я решаю, что пора смириться. Я извиняюсь за то, что обидел ее, хотя знаю, что она не обиделась.
Она отвечает, что я ее не обидел. Ее голос твердый и холодный. В нем есть приятная текстура сосульки, острой, но гладкой.
Думаю, я ее разозлил, но трудно сказать. Надеюсь, что да. У меня такое чувство, что с Теодорой Дороховой придется иметь дело не так, как с другими людьми нашего возраста. С ней придется иметь дело, как со взрослым человеком, как будто играешь в шахматы с большим, а не меньшим противником.
Полагаю, она будет хорошо скрывать свои истинные чувства. Она захочет сражаться со мной, не выходя на поле боя, одерживать свои победы, не появляясь в стычке. Она захочет состязаться со мной, не признавая меня своим соперником.
Она будет сложной, жесткой и холодной, как стальная фигура.
И именно поэтому она станет здесь самым важным человеком. Потому что я никогда не смогу стать лучшим, на что способен, если меня не испытают и не бросят вызов. Герои не становятся легендами, не сражаясь с великой силой, противостоящей им.
Теодора станет этой великой противоборствующей силой.
— А какая твоя любимая книга? — спрашиваю я.
Я не улыбаюсь ей — мне пока не нужно, чтобы она поняла свою значимость. Как и в случае с вражеским королевством, мне лучше сделать так, чтобы Теодора никогда не заметила нападения. Мне нужно держать ее как можно дольше неподготовленной, на задней ноге. Я должен заставить ее оступиться, запутаться, собраться. Ее поражения станут моими победами.
— Моя любимая книга — "Питер Пэн", — отвечает она. Ее голос приятно резок. Мне хочется прижать его к коже и посмотреть, не забрызгает ли он кровью. — А у тебя какая?
У меня нет любимой книги. Чаще всего, когда я читаю, я заставляю себя. Заставляю себя продираться сквозь плотную прозу, делая паузы каждые пять минут, чтобы посмотреть слова и ссылки. Я никогда не читаю книги, которые легко понять, — я бы не уважал себя, если бы читал те романы и комиксы, которые читают мои сверстники. Магия, шпионы-подростки и супергерои.
Я читаю, потому что я сын лорда и леди Блэквуд, а это значит, что я должен быть лучше всех остальных. Мое превосходство требует превосходного интеллекта. Поэтому я читаю, но никогда не для удовольствия.
— Моя любимая книга — "Граф Монте-Кристо".
Это только полуправда. Мне понравился "Граф Монте-Кристо", и я часто думаю об этой истории. Что может не нравиться в упорстве мести? Но это также
