Теперь, когда Пенни сидела здесь, так неловко сгибая и разгибая свои длинные ноги, когда она записывала мой рассказ на кассету для потомков и будущего, которое, надеюсь, еще не скоро наступит, она не догадывалась, и сегодня я, как и во время всех наших предыдущих интервью, одновременно записывала себя на собственный магнитофон для настоящего, для истории, которая не закончится со смертью Луизы Тауэрс. Для истории о возрождении, истории, которая вечно будет жечь и терзать душу тех, кто предает меня теперь.
На прощание мы поцеловались так, как это обычно делают женщины из высших слоев общества — губы целуют воздух, не касаясь кожи, и я ушла в спальню в сопровождении Голубой Пудры, моей сиамской кошки. Анна-Мария ждала меня, чтобы распустить пучок и расчесать волосы, полагая, что я собираюсь против обыкновения вздремнуть днем. На самом деле я предвкушала, как поработаю в постели. Сегодня я была намерена прослушать записи всех интервью с самого начала и добавить к записям, которые делала, страницы и страницы заметок. На нашей первой встрече я с радостью обнаружила, что Пенни действительно оказалась проницательной журналисткой, и ее вопросы были в точности такими, как я хотела, чтобы исследовать содержимое и подстегнуть мою память — а иногда и воображение.
Как только Анна-Мария откинула свежую льняную простыню, с первого этажа позвонил Бэнкс, чтобы прочитать мне доработанный список очень и очень важных персон (все они должны иметь в своем распоряжении лимузин на юбилейный уик-энд), которые сегодня всю вторую половину дня будут поглощены работой над окончательным протоколом церемонии открытия нового отделения фирмы, а также и над очередным вариантом моего выступления. Еще он сообщил мне в своей изумительно обнадеживающей манере, что за проклятым Петером Малером установлено пристальное наблюдение и он, похоже, уже меньше бесится из-за того, что не может увидеться с Кристиной.
Было два часа сорок пять минут. Я испытывала огромное облегчение, что для разнообразия решила остаться дома, особенно потому, что нынешним вечером мне предстояло обедать у Марлен. Я велела Бэнксу взять машину и доставить девочкам в клуб четыре дорожных набора новой коллекции фирмы «Луиза Тауэрс» с моими извинениями.
— Они на столике в холле, уже в подарочной упаковке. Затем скажите Пебблеру, чтобы он встретил Кристину и отвез ее к Хэмптонам. И можете не возвращаться, Бэнкс. Ваши выходные начинаются прямо сейчас.
Когда Анна-Мария вышла из комнаты, я заперла дверь и направилась к своему сейфу за магнитофонными кассетами. О Боже, вместе с сегодняшней их было уже шесть. Скоро я поговорю с Пенни о книге. Мне бы хотелось, чтобы она написала ее на основе этих записей и моих обширных заметок. Больше я уже не могу откладывать. Возможно, мне следует поговорить с ней при следующей же встрече через десять дней, как раз накануне юбилея. Итак, это почти решено.
* * *
Первую остановку президентский скоростной лифт небоскреба «Тауэрс Билдинг» сделал на сороковом этаже, промахнув двадцать, где работали служащие «Тауэрс» низших рангов, которые пользовались другими тремя блоками лифтов. Во вторую пятницу июня, в то время как знаменитый светло-серый лимузин Луизы Тауэрс с дымчатыми стеклами, надежно защищавшими салон от внешнего мира, ехал по направлению к привилегированному бридж-клубу, Марлен Анджела Тауэрс поднималась на сорок второй этаж, чтобы принять участие в заключительном обсуждении программы юбилейного собрания. Ее не пригласили, но она сочла свое присутствие существенно важным. Она, Марлен, должна быть в состоянии доложить своей невестке Луизе, которая наконец согласилась прийти сегодня вечером на обед и партию в бридж, что Луиза может быть довольна результатами проделанной работы.
Марлен Анджела Тауэрс, подписывавшая разного рода служебные бумажки «М.А.Т.», в мире косметического бизнеса была известна как «тряпка»[3]. Помимо прочего она говорила избитыми фразами и лозунгами, произнося их голосом маленькой девочки, и ни для кого не являлось секретом, что многие не посвященные недоумевали, почему Луиза продолжала терпеть ее после смерти Бенедикта.
Но те, кто участвовал в деле, — они-то знали. За глаза над Марлен могли потешаться и даже презирать ее за подобострастное раболепство перед Луизой, но никто не ставил под сомнение ее ценность. И дело было не только в ее семинарах «Возьмись за эту работу и полюби ее» для косметологов и массажистов с натруженными пальцами или студийные занятия «Добейся успеха в самоусовершенствовании» для визажистов со стертыми ногами, дававших консультации в магазинах; самым важным ее качеством была способность источать заразительную энергию и энтузиазм, едва сойдя с трапа самолета, только что облетевшего полмира.
В отличие от большинства людей, очутившись в лифте, Марлен никогда не смотрела вверх, на табло, на котором высвечивались номера этажей по мере того, как кабина поднималась; она смотрела вниз, на ноги пассажиров, проверяя, придерживается ли кто-либо из служащих на сороковом этаже и выше правил в одежде, изложенных в официальных циркулярах «М.А.Т.», где помимо всего прочего подчеркивалось, что сотрудникам фирмы не подобает носить кроссовки.
Едва Марлен вышла из лифта на сорок втором этаже, на нее потоком хлынул необычный запах. Ее ноздри затрепетали. Тубероза — да, она легко узнала этот опьяняющий, знойный, чувственный аромат — хорошо, великолепно. Словно ищейка, Марлен застыла на месте, принюхиваясь, пытаясь уловить другие оттенки букета. Неужели это окончательный вариант композиции, созданной специально, вместе со множеством других вещей, в честь двадцать пятой годовщины основания первой «Цитадели здоровья и красоты», прочно вошедшей в анналы как самый главный, поворотный момент в судьбе компании? Неужели это № 25 — такое кодовое название носили духи, которые будут преподнесены нескольким избранным вроде Первой леди, Барбары Уолтерс, звездам Голливуда и даже королеве Испании, которая прилетала вместе со своим августейшим супругом на торжественный обед?
Что-то происходило без ее ведома и одобрения. С ней снова не захотели считаться, принимая окончательные решения. И это в той области, где она была самая компетентная, за исключением Луизы, конечно. Неужели в этой проклятой компании никто не помнит, что Бенедикт открыто расхваливал ее нос, говорил, что у нее нюх профессионала, когда в один миг сбыт «Бравадо» достиг миллиона долларов, когда покупателей приходилось вносить в списки ожидающих своей очереди, — и все это было достигнуто без образцов запахов и современных видов многомиллионных массовых рекламных кампаний? Неужели никто не помнит, как много ей пришлось работать, чтобы отобрать из всех возможных необходимые компоненты и составить неповторимый букет «Бравадо»? Причем впервые тогда к ее мнению отнеслись серьезно.
