Весь вечер Пабло не выпускает моей руки, ясно давая понять окружающим, что мы вместе, что наша любовь — навсегда!
Он осыпает меня комплиментами, то и дело касаясь разгоряченными мягкими губами моих. Под громкие ритмы зажигает со мной на танцполе, откровенно скользя ладонями по шелковистому платью. Он так близко, что это сводит с ума, заставляет пылать и желать большего, но мы оба понимаем, что здесь не одни. То и дело Пабло приходится отвлекаться на гостей, а мне вспоминать, что обещала отцу быть примерной и скромной. Старый чудак, неужели он думает, что с его генами великого ловеласа, я смогу вырасти монашкой?
— Во сколько тебе нужно вернуться?
Пабло не выпускает из кольца своих рук, пока прижавшись к нему спиной, я делаю вид, что увлечённо слежу за файер-шоу на импровизированной сцене.
— В одиннадцать, — отвечаю, упираясь затылком в его крепкое плечо. — Уже скоро.
— Чёрт, — бормочет он, нежным дыханием пуская по моему телу миллион непослушных мурашек. — Завтра увидимся?
Киваю, в наслаждении прикрывая глаза.
— Я люблю тебя, — беззвучно шевелю губами, не решаясь произнести вслух. Завтра! Я скажу ему это завтра! Наедине…
— Рита! — сухой голос Марио безжалостно выдёргивает из неги. — Лусия звонила. Нам надо домой.
— Отвали, Марио, — отмахивается от него Пабло, сильнее прижимая меня к себе. — Ещё даже десяти нет. Успеете!
— Я не с тобой говорю, — шипит брат, а потом с уставшим видом смотрит на меня: — Рита, поехали!
— Марио, ты глухой? Не мешай! — огрызаюсь в ответ. — Я никуда не поеду.
— Слушай, — нудит тот, — мне тоже не в кайф твоим извозчиком подрабатывать, но мать сказала, что это срочно. Так что хватит спорить, поехали!
— Эй, ты чего заладил? — от нежности Пабло не остаётся и следа. Чувствую, как он напрягается всем телом, готовый загрызть любого, кто посмеет нам помешать — Мать чья? Твоя! Вот и поезжай. Не мельтеши перед глазами.
— Рита! — не отступает Марио, чем начинает изрядно подбешивать. — У твоего отца проблемы. Большие. Прошу, поехали!
За окном спорткара Марио мелькают огни ночного города. Брат сосредоточенно смотрит на дорогу, продолжая игнорировать мои вопросы.
— Мне начинает казаться, что ты всё выдумал!
Я зла! До безумия зла на этого зануду, что молчит в ответ, а ещё на отца, который умудрился испортить мой вечер.
— Я же сказал, что не знаю подробностей. Лусия позвонила, просила приехать.
— Хватит, Марио, я это уже миллион раз слышала! Ты, как заезженная пластинка, крутишь одно и то же. Ради чего ты утащил меня с вечеринки? Давай, напряги мозги и выдави из себя что-то новое!
— Избалованная эгоистка, — выплёвывает зануда. — Достаточно ново для тебя?
— Идиот! — бросаю в ответ и отворачиваюсь к окну. Со званием брата я точно погорячилась!
— Почему ворота открыты? — вскрикиваю, стоит автомобилю заехать на территорию резиденции семьи Морено. — И что там за сияние?
Тыкаю пальчиком в сторону парковки, что укрыта от чужих глаз пышной изгородью из цветущего олеандра. Яркие всполохи света, мигая, безжалостно разрезают ночное небо, намекая, что больше ничего в нашей жизни не будет, как прежде.
Безрассудно хватаю Марио за руку, стоит нам ступить на парковку возле дома. Мне страшно. Нет, не так. Меня пожирает дикий безотчётный ужас, подкреплённый полнейшей неизвестностью и тремя полицейскими машинами, с равнодушно переливающимися огнями на крышах.
— Что случилось? — дёргаю Марио, добиваясь ответа, но тот, ничего не говоря, тянет меня к дому.
— Марио, что с отцом? — истерично кричу. Его тупое молчание только усиливает мой страх.
— Сейчас узнаем, — бормочет он, слегка ускоряя шаг.
Дверь в дом распахнута настежь. На пороге замечаю двух полицейских, ведущих непринуждённую беседу. Их лица ничего не выражают, кроме полнейшего безразличия к происходящему. Всё верно: переживать должны мы, для них же сегодняшний вечер ничем не отличается от остальных.
— Что здесь происходит? — бегу к ним, бросив Марио позади. — Что с папой?
— Сеньорита Морено? — уточняет один из них, поправляя ремень под свисающим пузом.
— Да, это я! Объяснит мне кто-нибудь, что случилось? — скольжу взглядом по равнодушным лицам полицейских, всё сильнее погружаясь в отчаяние: они явно не горят желанием прояснять ситуацию. — С папой всё хорошо? Он жив? Господи, да почему же вы молчите?
— Ваш отец жив, не волнуйтесь, — говорит второй, более поджарый, но не менее безразличный к происходящему страж порядка.
Вижу, что он готов сказать мне что-то ещё, но не успевает. В глубине дома раздаются чьи-то голоса и беспорядочные шаги, будто там, внутри, целая толпа народа, в панике пытается покинуть здание. Перевожу взгляд за спины полицейских и невольно зажимаю рукой рот.
— Папа! — мой истошный визг оглушает, но кроме отца, согнутого в три погибели, с руками неестественно отведёнными за спину и заключёнными в наручники, никто не обращает на меня внимания.
Срываюсь с места, чтобы подбежать к нему, узнать, что произошло, расцарапать физиономии полицейских, что словно опасного преступника, толпой окружают моего отца. Но те, двое на входе, моментально реагируют, заключая меня в кольцо своих бездушных лап.
— Отпустите! Как вы смеете! Не трогайте меня! — неистово бьюсь в их руках, не оставляя попыток прорваться к отцу. — Это какое-то недоразумение! Папа ни в чём не виноват! Отпустите его!
— Ну-ну, — хмыкает тот, что с пузом. — Разберёмся!
— Вы бы сначала разобрались, а потом врывались в дом к порядочным людям! — скалюсь зарёванным лицом в его сторону, пока отца под конвоем подводят все ближе и ближе.
Встречаюсь взглядом с родными, любимыми, самыми добрыми и отзывчивыми глазами отца. На мгновение. Но этого хватает, чтобы понять: мы обречены. Он ничего не говорит. Не спорит. Не вырывается. Покорно, с виноватым видом, понурив голову, он позволяет полицейским вывести себя из дома, а затем увезти.
— Это какая-то ошибка! — бубню под нос, провожая взглядом караван полицейских машин.
Всё резко смолкает. Меня больше никто не держит. Рядом со мной вообще никого. Только дикое ощущение опустошённости и вязкая неизвестность.
В полной прострации захожу в дом, глупо негодуя, что белоснежный глянец пола весь истоптан чумазыми чужими ботинками. Останавливаюсь по центру
