фотографий под стеклом. Портреты мужчин и женщин с именами, датами рождения и смерти, напечатанными у них на груди, там, где можно было бы послушать сердца, если б у вас был стетоскоп. Имена следуют в алфавитном порядке. Середина ХХ века. Кто из них предвидел, что его портрет будет размещен вместе с тысячами других мучеников, ряд за рядом, на стене в центре города? Их гораздо больше, чем можно предположить. Весь их алфавитный строй знал, чтó поставлено на карту: в этой области Италии погиб каждый четвертый партизан-антифашист.
Я читаю вслух некоторые имена, слушаю, как они звучат. Почти у всех на лицах уверенность, но в ней чувствуется и боль. Глядя на них, смутно припоминаю строки Пазолини. Сейчас, когда пишу, я нахожу то, что хотел тогда вспомнить:
…свет
будущего не перестает
клеймить тревогой бытия
он здесь он ранит нас и жжет
свет этот веру мне дает
вот так и длится жизнь моя…
Роберт Фладд. Свет, струящийся из темноты. 1617
В 1945-м, после свободных выборов Болонья стала коммунистическим городом. И городской Совет остается коммунистическим вот уже пятьдесят лет, побеждая на всех выборах. Именно здесь владельцы были вынуждены допустить рабочие контрольные Комитеты к управлению заводами. Другим следствием (так легко забыть, что политическая практика часто похожа на ткацкий станок, работающий в двух направлениях – ожидаемом и неожиданном) стало то, что Болонья нынче сохранилась лучше прочих городов Италии; она славится своей скромной роскошью, изысканностью и спокойствием; к тому же это любимый город Европы для проведения выставок-ярмарок (спортивных товаров, модного трикотажа, сельскохозяйственной техники, детской литературы и др.).
Магазин «Паскуини» на углу. С улицы не видно ничего, кроме объявлений: «Tessuti lino, cotone e lana, tendaggi»[5]. Внутри всё выглядит так, словно за пятьдесят лет ничего не поменялось. Возможно, некоторые ткани, выставленные на продажу, на 75 % состоят из акрила, но вы об этом не догадаетесь.
Здесь три высоких прилавка, а между ними и за ними сотни рулонов цветных тканей, уложенных горизонтально на пол, так, что они образуют стену. Вспоминается бревенчатая постройка. Цветовой выгул.
За каждым прилавком стоит мужчина в рубашке с короткими рукавами, к его широкому кожаному поясу прикреплены большие ножницы, метр и линейка. Прилавки здесь высокие, так что когда продавец разворачивает рулон ткани и после одобрения покупателя режет его ножницами, он работает в полный рост, не наклоняясь.
Передо мной две женщины. Одна неуверенно касается бархата, гладит его, как только что вымытые волосы дочери. Вторая, разгуливая по половицам, отсчитывает шагами, сколько метров ситца в цветочек ей надо взять.
Рядом с входной дверью высится подиум, на котором установлены табурет, стол и касса. Сидя на табурете, владелец магазина следит за каждой операцией. В данный момент он читает газету.
Свет, как и тишина, рассеянный, приглушенный, как будто все рулоны ткани за эти годы покрылись очень мелкой, не поддающейся идентификации белой хлопчатобумажной пылью; та же самая пыль покрывает предметы, нарисованные Моранди, который, несомненно, знал этот магазин.
Когда подходит моя очередь, я объясняю молодому помощнику, чего хочу. Как и его товарищи, он скорее похож на владельца ранчо, чем на торговца тканями. Чтобы извлечь рулон красного полотна, он очень ловко перекладывает несколько других. Затем кладет рулон на прилавок и сноровисто раскатывает его примерно на метр. Я провожу пальцем по ткани.
– Плотная ткань, – говорит он.
– Почем метр? – спрашиваю я.
– 19 евро.
– Ясно. Мне, пожалуйста, три метра.
Он вытаскивает ножницы из-за пояса, снова смотрит на меня, чтобы удостовериться (потом ошибку не исправишь), я киваю, и он режет. Сложив купленный мною отрез вчетверо, кладет его в пакет, выписывает счет карандашом, привязанным веревочкой к поясу, и кивает в сторону подиума.
Беру покупку, достаю из бумажника три купюры по 20 евро, иду расплачиваться, держа деньги высоко над головой. Владелец наклоняется вперед и вниз, чтобы забрать их у меня, и наши взгляды встречаются. Я узнаю его. Он же делает вид, что меня не узнаёт. Мне знакомо его заговорщицкое выражение лица. В последний раз он делал так, когда я отдавал ему галстук, прощаясь с ним в больнице. За его бифокальными линзами мельчайшее мерцание левого глаза говорит: «Увидимся за углом, когда придет время».
Ни слова не говоря, покидаю магазин, возвращаюсь к ступеням на Пьяцца Маджоре и уже там рассматриваю то, что приобрел, сравниваю покупку со шторами, которые вижу в окнах верхних этажей домов, окружающих площадь.
Время покажет.
Карл Блоссфельдт. Без названия. 1928
Прокручиваю всё в голове. Затем складываю ткань, кладу ее на ступеньку, вытянувшись, ложусь головой на покупку, как на подушку, и закрываю глаза.
Вместе мы совершили три путешествия, прежде чем мне исполнилось четырнадцать. Один раз в Нормандию, другой раз в Бретань, а третье путешествие было в Бельгию и Люксембург. Мы приезжали в какой-нибудь город – будь то Гент, Руан или Карнак – и после того, как находили отель, забронированный им заранее, совершали особую процедуру. Я бы сказал, ритуал, но из скромности не решаюсь.
Мы перекусывали чем-нибудь легким или просто выпивали небольшой бокал белого вина, а затем шли по улицам, от одного названия к другому, по следу, который он загодя проложил. На этом пути бывали сюрпризы, для меня сплошные, для него ожидаемые. Каналы, похожие на улицы. Виселица. Витрина магазина с белыми кружевами, такими же прекрасными, как звезды самой далекой галактики.
Иногда в пути требовалось такси, чтобы отвезти нас через всю страну. Скажем, подбодрить гонщиков «Тур де Франс» на финише дневного этапа. Понаблюдать за рыбацкой лодкой, отплывающей ночью с причала: на мачте масляная лампа, пламя ее мерцает и никогда не гаснет. Или поискать мегалит и полежать на нем, как я сейчас лежу на ступенях Пьяцца Маджоре.
Находки, на которые мы наткнулись вместе, были такими же тайными, как завернутые подарки. Даже более тайными, потому что хранили тайну и в развернутом виде. Он подносил к губам палец с бородавкой – мол, никому не говори, держи при себе.
Даже в раннем возрасте я чувствовал, что это не игра, а нечто большее. Он усвоил, по примеру многих, как упорно следует отводить взгляд, нейтрализуя окружающее. Один из частых приемов, используемых для достижения этого, – настаивать на том, что
