Наши конюшни были из числа лучших в округе, наши далматины были лучших кровей– потомки собственных догов Лилли, а наши сады оставались самыми прекрасными в Коинемейре.
Позже, уже после смерти мамы, я приезжала домой на более продолжительное время.
Однако, хотя я и увлеклась рассказом о себе, за что меня всегда упрекает Вероломная Бриджид, я все время хотела поведать вам о том, что случилось вчера, обо всех моих волнениях и о моих нежданных гостях.
2
Вы когда-нибудь бывали в Коннемейре? Это божественный уголок! Пейзаж меняется каждые пять миль: то он унылый и печальный, с голыми сине-зелеными горами, с которых несутся вниз хрустальные потоки, впадающие в стремительную бурную реку; то горы остаются у вас за спиной и несколько миль тянутся торфяные болота цвета горького шоколада, среди которых проглядывают заросшие тростником серебристые озерца, окруженные деревьями. На обращенных к океану склонах здесь и там видны небольшие коттеджи, сложенные из словно бы отмытого добела камня, под тростниковыми крышами, провязанными веревками с расчетом на порывистые зимние ветры. Коннемейрское небо привлекает сюда художников со всех уголков земли. Цвета лунного камня, а кое-где опала, оно местами становится перламутровым, в точности повторяя цвет сероватой морской воды. Глядя на него, я сожалею, что не наделена талантом художника.
Вторая половина дня выдалась жаркой и солнечной. Я ехала на своей превосходной охотничьей лошади Кессиди. Лошадь подо мной не спеша трусила по усыпанной листьями дорожке, удаляясь от дома. Прошло немного времени, и я увидела «фиат», с трудом прокладывавший себе путь к Большому Дому. За рулем его сидела молодая рыжеволосая девушка. Дом теперь отыскать нелегко: столб с указателем у дороги давно покосился почти до земли, и висящая на одном гвозде дощечка-указатель со смытыми дождем буквами теперь указывала прямо в землю. Да и не так уж много было желающих узнать дорогу к Арднаварнхе, Я сразу поняла, что в машине сидела не обычная туристка, заблудившаяся в поисках въезда в Национальный парк. У этой рыжеволосой девушки была какая-то определенная цель.
Один из многих моих недостатков – любопытство. Я, конечно же, последовала за «фиатом», правда, по более удобной дорожке, вьющейся между деревьями. Дорога, по которой ехал «фиат», была сильно изрыта дождями, а местами превратилась в непролазную грязь. Давно прошло то время, когда к Арднаварнхе вела хорошая подъездная дорога, которую семейство Молино поддерживало в полном порядке. «Фиат» остановился перед воротами. На столбах из рассыпающегося камня сидели львы, охранявшие въезд в Большой Дом. В их лапах был зажат геральдический щит. Узорчатые кованые чугунные ворота были заклинены тяжелыми камнями, а от когда-то великолепной въездной аллеи оставались только разросшиеся сорняки да размытые колеи, а ее буковые деревья стали такими большими, что в аллее было совсем темно. Все это выглядело угнетающе мрачно даже, несмотря на солнечный день. «Фиат» свернул в аллею и медленно подъехал к дому. Следом за ним я направила Кессиди, прячась за деревьями так, чтобы меня не было видно.
Дорога петляет между деревьями, и в просветах то и дело мелькают небольшие башенки из серого камня, вызывающие желание как можно быстрее увидеть весь дом. И вот, наконец, перед вами его силуэт, вырисовывающийся на фоне освещенного вечерним солнцем неба.
Девушка вышла из машины и, засунув руки в карманы джинсов, стала рассматривать дом. Я заметила разочарование на ее лице. Действительно, перед нею была всего лишь почерневшая от времени коробка. Крыша во многих местах провалилась, через зияющие оконные проемы внутрь дома прорастал вьющийся по стенам плющ. Разумеется, сохранились и следы былого великолепия: импозантный портик с четырьмя коринфскими колоннами и огромная парадная дверь, в которую прошла бы и лошадь, чем, как говорят, с удовольствием и пользовался мой прадед, каждый сочельник въезжая верхом в большой, вымощенный камнем вестибюль, чтобы выпить залпом бокал шампанского.
«За счастье семьи Молино!» – провозглашал он неизменный тост, которому, как это ни прискорбно, в мои дни не суждено воплотиться в жизнь.
Я слезла с лошади и подошла к девушке.
– Вы приехали посмотреть на эти руины, да? – проговорила я за ее спиной. Она быстро обернулась.
– Я имею в виду себя, а не дом, – продолжала я, рассмеявшись собственной шутке. – И кто же вы такая, нарушительница границ моей земли?
– Вашей земли?
– Ну да, разумеется, это же моя земля, – нетерпеливо повысила я голос. – Здесь все об этом знают. Вы, как видно, нездешняя. Никому из местных не пришло бы в голову разглядывать эту развалину.
Незнакомка в замешательстве пыталась определить мой возраст, рассматривая мои рыжие локоны под сдвинутой назад помятой черной фетровой шляпкой, заношенную розовую охотничью куртку, мешковатые желто-коричневые бриджи и тщательно начищенные башмаки.
– Если вы искали замок Арднаварнха, то он перед вами, – более приветливо продолжала я. – Вернее, не замок, а то, что от него осталось. В свое время во всех его пятидесяти двух комнатах кипела жизнь. Здесь был адский холод, «холоднее, чем зимой в Москве», – постоянно говорила моя мать. И это несмотря на всегда пылавшие сорок каминов – их никогда не гасили, даже если все уезжали из дому. На отопление уходило угля не меньше, чем на рейс хорошего парохода через океан, а содержание дома обходилось в десять раз дороже.
Но вы, наверное, хотите знать, почему дом пришел в такое состояние? В двадцать девятом году, когда в Ирландии проходили «волнения», нам нанесли небольшой визит «мальчики».[1] То были местные парни, и я их всех узнала, несмотря на их маски. Они заявили, что им очень, очень жаль, но им приказано сжечь замок. «Валяйте, – сердито сказала я. – По крайней мере, хоть когда-нибудь в этом проклятом доме будет тепло».
Мне было всего двенадцать лет, и я была в доме одна, не считая тупой гувернантки, которая сразу же спряталась в оранжерее. Слуги, разумеется, знали о предстоящем и заранее бесследно исчезли. «Мальчики» дали мне пятнадцать минут на то, чтобы я взяла из дома все, что захочу, и я мгновенно представила себе все, что там находилось: Рубенс, Ван Дейк, фамильное серебро и портреты. Жемчуг матери… все бесценное, все неповторимое. Разумеется, кончилось тем, что я побежала в конюшню и выпустила лошадей и, конечно, собак. Открыла курятник и выгнала кур, все же остальное быстро превратилось в дым, и я ни на минуту не пожалела о своем решении. – Я рассмеялась, вспомнив лицо матери, когда обо всем ей рассказала. – Мать так никогда и не простила мне утрату жемчуга.
