Пятнадцать минут быстрой ходьбы принесли ей явную пользу. Дойдя до своего дома, она уже была в состоянии улыбнуться привратнику. Тот поздоровался с ней, назвав по имени, и, пока она забирала из ящика почту, вызвал для нее лифт.
Квартира Кэролайн была расположена на восемнадцатом этаже. Окна гостиной выходили на озеро. Если сидеть на диване, то в окно можно было видеть надутые ветром паруса, а все признаки города оставались за пределами поля зрения; в ясный день вид из ее окна походил на сон или мечту. Но сегодня было пасмурно. Кэролайн бросила портфель на стул возле двери и быстро просмотрела почту. Ничего интересного, кроме одного письма. Штамп Филадельфии на пухлом конверте сказал ей не меньше, чем знакомый почерк, которым был написан адрес.
В том, что письмо от матери пришло именно в такой не удачный день, как сегодняшний, Кэролайн виделось нечто символическое. Джинни не хотела, чтобы ее дочь стала адвокатом, она всегда считала эту работу катастрофически не подходящей для женщины. И сегодняшнее поражение — а также то обстоятельство, что у Кэролайн нет ни мужа, ни детей, — казалось, подтверждало мнение матери.
Кэролайн и Джинни Сент-Клер всегда расходились в взглядах на права женщин. Если разобраться, их взгляды вообще редко совпадали, какой вопрос ни затронь. Джинни не нравилась короткая стрижка дочери, строгий стиль который та предпочитала в одежде; ей не нравилось, что Кэролайн не красит ногти и не пользуется духами. Джинни не могла понять, почему Кэролайн не обладает ни материнским инстинктом, присущим ее сестре Анетт, ни светским лоском, свойственным другой сестре, Лиа.
Пожалуй, единственное, в чем они сходились, было то, что спорить по любому из этих пунктов бессмысленно. По этому в конце концов между ними установились отношения основанные на заранее распределенных ролях и внешней любезности. Они встречались на семейных торжествах, иногда болтали по телефону, и Кэролайн это вполне устраивало. Она давно уже не ждала от матери ни теплоты, ни понимания.
Кэролайн со вздохом бросила письмо поверх другой корреспонденции, прошла в спальню и сняла деловой костюм. Костюм был сшит на заказ и сидел на ней безукоризненно, но и он не помог ей произвести впечатление на присяжных. Она надела джинсы, старую мягкую рубашку, закатала рукава по локоть, босиком вернулась в гостиную и села на диван.
Пасмурное серое небо действовало угнетающе, и элегантное убранство квартиры с преобладанием стекла и хрома не улучшило ей настроения. Кэролайн было холодно и неуютно, она чувствовала себя неудачницей, проигравшей хотя, если рассуждать здраво, ни одно из этих ощущений не имело под собой реальной почвы. В действительности она преуспевающий адвокат, компаньон в престижной юридической фирме; она неплохо потрудилась, чтобы достичь своего нынешнего положения, выиграла немало дел и в будущем выиграет еще больше; сегодняшняя неудача — редкое исключение. У нее не было повода для разочарования, тем не менее она его чувствовала.
Зазвонил телефон. Подперев голову рукой, Кэролайн стала считать звонки. После пятого включился автоответчик.
— Говорит Марк Спенс из «Санди тайме». Я хотел бы взять у вас интервью для утреннего номера. Перезвоните мне, пожалуйста, по телефону…
Номер телефона остался на автоответчике, но Кэролайн сомневалась, что станет перезванивать. Выйдя из здания суда после вынесения приговора, она уже ответила на вопросы корреспондентов и, как принято в таких случаях, заявила, что верит в своего клиента, в справедливость правосудия и надеется на апелляцию. Больше ей добавить нечего.
Автоответчик щелкнул, и тут же зазвонил домофон. Кэролайн закрыла глаза, желая мысленно, чтобы гость, кто бы он ни был, ушел, но звонки все продолжались. Проворчав что-то нелицеприятное в адрес прессы и помянув право на неприкосновенность жилища, она все-таки поплелась к двери и рявкнула в домофон:
—Да!
—Привет, красотка.
После мгновенной паузы Кэролайн улыбнулась, прижалась лбом к стене и вздохнула с облегчением.
Это был Бен, ее Бен. Если матери никогда не оказывалось рядом в нужный момент, то Бен, как и следовало ожидать, приехал как раз тогда, когда она в нем нуждалась.
— Привет, Бен.
— Хочешь, чтобы я поднял тебе настроение?
— Как будто ты сам не знаешь.
— Тогда впусти меня.
— Кэролайн нажала кнопку домофона и прислонилась спиной к входной двери, чувствуя во всем теле приятную слабость, какой не испытывала уже несколько дней. Бен Хаммер, с его ленивой улыбкой и легким характером, был полной противоположностью Кэролайн, но в тяжелые минуты он действовал на нее как приятное сладкое вино.
Когда Бен вышел из лифта, она уже ждала его, открыв дверь квартиры. Он, как всегда, держался непринужден выглядел спокойным, даже расслабленным, и каким-то беспутным — наверное, потому, что на нем были кожаные брюки и куртка, а растрепанные рыжеватые волосы были примяты мотоциклетным шлемом.
— Ты рискуешь, — поддразнил он, неспешно идя к ней по коридору и держа одну руку за спиной. — Разве тебя не предупреждали, что опасно открывать дверь, не посмотрев в глазок?
— Твой голос я ни с чьим не спутаю и сымитировать его невозможно. — Это была одна из немногих непреложных истин. — Как дела, Бен?
Он достал из-за спины букетик маргариток.
— Да, наверное, получше, чем у тебя. Я уже слышал новость. Не повезло.
Кэролайн взяла цветы, впустила его в квартиру и закрыла дверь. Бен принес с собой уличный холод.
— Спасибо. Какие милые цветы, будем считать, что это утешительный приз.
— Ничего подобного, это поздравление.
— Но я же проиграла дело!
— Ну и что из этого? Проиграла или выиграла — в любом случае ты хорошо потрудилась.
— Как видно, недостаточно хорошо, — пробормотала Кэролайн.
Она прошла в кухню, наполнила водой прямоугольную вазу, вернулась в гостиную и поставила цветы на низкий журнальный столик со стеклянной столешницей. Стиль квартиры требовал более изысканного букета, зато маргаритки смотрелись очень жизнерадостно.
Бен наблюдал за ней, прислонившись к косяку. Посмотрев на него, Кэролайн испытала прилив благодарности. Взяв у Бена шлем и куртку, она сказала:
— Я могла бы догадаться, что ты приедешь. Ты всегда появляешься, когда нужно.
— Насколько я понимаю, твои достопочтенные компаньоны не в восторге от исхода дела.
— Это еще мягко сказано. — Кэролайн положила шлем и куртку на свой портфель, словно бросая вызов этим самым «достопочтенным». — В нашей фирме сочувствие не предусмотрено должностными инструкциями, оно считается признаком слабости.
