На Земле пустоту добывают с великим трудом, а там ее сколько угодно. Второе - разница температур. На свету - зной, в тени - мороз, сто шестьдесят ниже нуля.
С пустотой - опыты, с теплотой - опыты, со светом, с электричеством, с магнитами. Иной раз такой прибор построит - со шкаф величиной. И все на один-два раза. Включит, запишет цифры и разбирает.
Когда Аня про свои дела расскажет, третья очередь - Сережи-астронома. Вот кто действительно свои две тысячи в день оправдывал. Встанет раньше всех, норовит убежать до завтрака и сидит у телескопа до ужина не евши. Еще телефонную трубку снимет, чтобы его не отрывали.
Сережин телескоп стоял не в доме, а в обсерватории. Установлен был под крышей, чтобы солнце его не нагревало, а в тени на Луне - вечный мороз и тьма. Воздуха там не было, Сережа сидел в скафандре. И вот сидел он там, как привязанный, по двенадцать часов подряд: наводил - фотографировал, наводил фотографировал.
И опять сначала. А после ужина еще часа четыре проявлял фотографии, измерял и цифры записывал в толстую книгу. А что записывал? Номер звезды, местоположение, величину. Попросту сказать - инвентаризация, на мой взгляд, самое скучное дело. Я так и сказала Сереже откровенно: "Удивляюсь вашему терпению, Сережа". Но, оказывается, в каждом деле свой интерес. Сережа говорит мне с гордостью: "Мы, астрономы, - разведчики дальних дорог. Луну мы изучили, передали людям на пользование, теперь с Луны прицеливаемся на другие планеты". Я попросила его показать звезды. Он не важничал, не чинился, позволил глянуть в телескоп. На Луне и так много звезд видно, потому что там небо чище. А в телескопе все небо словно толченой пудрой засыпано.
И каждая точечка -чужое солнце, вокруг него - земли, вокруг земель - луны. Как рассказал мне Сережа, дух у меня захватило. Словно стою я на берегу неведомого океана и плыть мне по нему всю жизнь, или словно в библиотеку я пришла, а на полках миллионы книг, одна другой интереснее, прочла первую про Москву, читаю вторую - про Луну, а все остальное еще впереди.
Был у нас еше один Сережа - инженер. Этого мы звали Сережей-земным, а астронома - Сережей-небесным. Сережа-земной небольшого роста, франтоват, всегда при галстучке, брюки выутюжены, ботинки блестят, в танцах первый кавалер, ночь напролет готов танцевать; пригласит, закрутит до упаду. Зато и в работе горел, мастер - золотые руки. За дом он отвечал, за герметичность, за освещение, отопление, за электростанцию, за обсерваторию, за вездеход, за все скафандры, за все приборы для Аниных опытов. А кроме того, в его руках было радио. И каждый вечер, после ужина, Аня диктовала ему отчет, Сережа передавал его в Москву, а потом сообщал нам земные новости: в Москве физкультурный парад, в Донбассе - автоматическая шахта без людей, на Амуре - новая гидростанция, энергию хотят отражать от Луны и передавать на Кавказ, американцы собираются на Луну - думают высадиться в Море Кризисов (ребята смеются: "Мало им на Земле кризисов").
А иной раз особые передачи для нас... вдруг от Шурки морзянка с острова Врангеля: "Маруся, помню, жду..."
Так мы и жили. Каждый день - новости лунные, лабораторные, небесные и земные. И, может быть, никто на свете не жил интереснее нас шестерых.
- Шестерых? - переспросил художник. - Аня, Костя, два Сережи и вы. Кто же шестой?
Я не раз замечал, что Вихров внимательнее меня к деталям. Это понятно. Я пишу то, что мне нужно сказать, говорю про нос и предоставляю вам дорисовать лицо. Но художник не может ограничиться носом, ему нужен подбородок, воротник, волосы и все остальное. Конечно, слушая Марусю, Вихров мысленно иллюстрировал ее рассказ. Вот за столом шесть человек. Пять ясны, а каков из себя шестой? Посадить его спиной? А кто он- мужчина или женщина?
Маруся вздохнула.
- Шестым был у нас доктор, Олег Владимирович. Не собиралась я говорить про него, но из песни слова не выкинешь. Расскажу, как было, - незачем нам правду прятать.
Не знаю, как это вышло, то ли просчитались в Межпланетном комитете, то ли сам он был виноват, но доктору у нас было нечего делать. С одной стороны, без доктора как будто нельзя, с другой - в сельской местности по нормам один врач на сто человек, а на Луне нас было шестеро, все молодые и здоровые, болеть не хотят. Были у него свои задания по бактериям и растениям. Но микробы померзли, растения завяли. Аня приглашала доктора помогать ей, просто упрашивала, но он не захотел. Осталось у доктора одно - составлять меню и снимать пробу. И зачастил он ко мне на кухню, не от жадности, а так, от скуки. Скушает ложечку, выпьет глоточек, сядет на ларь и рассказывает.
Сам он был статный, видный и держался солидно, цену себе знал. И рассказывал интересно, но больше про себя - как он жил с отцом, академиком, и знаменитые люди к ним на квартиру ходили, как в институте отличался, как его работы хвалили, как он предложил больные кости на Луне лечить, там, где тяжесть меньше, как выхлопотал себе командировку на Луну. Я слушала с удовольствием, даже еще просила рассказывать. У меня работа не умственная, можно лук крошить и слушать, делу не мешает.
Может быть, он не так меня понял или скука его одолела, в общем, начал он шутки шутить со мной, пришлось разок по рукам дать. Но он ничего, не обиделся. Даже наоборот, ласковые слова говорит. Я вижу, надо объясниться начистоту. Говорю ему: "Доктор, вы себя не тревожьте. Я от скуки в любовь играть не буду. У меня на Земле жених - Шура-радист. А если вам делать нечего, идите помогать Анне Михайловне. Вы с ней пара: она - кандидатскую пишет, вы - кандидат. А у меня восемь классов, курсы поваров".
Усмехается в ответ: "Смешно рассуждаешь, Маруся, словно продукты взвешиваешь. При чем тут классы и звания? Ты мне нравишься, а на эту бочку я смотреть не могу". (Это он про Аню так.)
Только забыл он, что в нашем домике перегородки из металла и все насквозь слышно. Вышла я из кухни, вижу - в столовой Аня, бледная, как мел. Напустилась на меня: "Чем занимаешься в служебное время?" Потом заплакала, обняла меня и прощения просит: "Маруся, я сама не знаю, что говорю".
Так мне жалко ее, а что посоветовать, не знаю. Каким советом тут поможешь?
Все-таки пересилила она себя. А за ужином слышу песни поет. Характер у нее легкий был, отходчивый.
С этой поры прошло совсем немного времени - по земному счету две недели, а по лунному - половина суток: утро, день и вечер. И появилась у доктора забота - больной, а больной тот я.
Все это вышло из-за Сережи-небесного. Как раз было великое противостояние Марса, а это случается один раз в пятнадцать лет. И Сережа каждой минутой дорожил, не обедал, не ужинал, даже на сон время жалел. Жалко все-таки, человек голодный сидит. Я собрала кое-что, надела скафандр - и в шлюз. Это камера такая, где воздух откачивают. Медленно это делается - минут двадцать ждешь. Из-за этого Сережа и не хотел на обед приходить. Наконец откачали воздух, открылась дверь (все это делается без людей, автоматически), побежала я в обсерваторию. И совсем немного осталось, рукой подать, вдруг - щелк, звякнуло что-то по скафандру.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
