Фигура у него всегда была что надо. Что в тридцать, когда я зелёной студенткой влюбилась в него без памяти, что сейчас, в его сорок. И да, он по-прежнему красив. По-мужски. Всё же теперь мне противно на него смотреть.
Это тело, которое я знала, любила, хотела — теперь кажется чужим. В нём больше нет тепла. Только холод и измена.
Дима разворачивается и подходит к небольшому шкафу в углу, где всегда хранит сменную одежду на случай форс-мажора. Его движения резкие, резче обычного — он напряжён, раздражён, и, кажется, не может справиться с этой новой для нас обоих реальностью. Переодевается в новую рубашку и возвращается ко мне, делая глубокий вдох, словно набирается терпения.
— Лида, давай поговорим, как взрослые люди. Без истерик.
Я едва удерживаюсь, чтобы не рассмеяться. Истерик? Он действительно думает, что я сейчас начну рыдать, кричать, ломать мебель? Да я стою на обломках нашей жизни и держу спину ровно, как никогда.
— Кто сказал, что я собираюсь закатить истерику? Мне это не нужно. Я всего лишь хочу, чтобы ты понял, что с этой секунды мы с тобой больше не муж и жена.
— На этот счёт я с тобой готов поспорить. Паспорт скажет тебе совсем другое.
— Ты сейчас не в том положении, чтобы заговаривать мне зубы, — говорю, удерживая в голосе сталь, хоть внутри всё дрожит, как лист на ветру.
— Даже не пытался, — поднимает руки вверх. — Всего лишь хочу рассказать, как всё было на самом деле.
— Дай угадаю. Ничего не было, я всё не так поняла?
— Ты всё не так… Да твою мать! — внезапный взрыв ярости, и его кулак с глухим звуком ударяет в стену.
Я вздрагиваю, инстинктивно отшатываюсь назад, сердце колотится в груди.
— Не бойся. Я никогда не подниму на тебя руку, — произносит он уже спокойнее, глядя на меня с тем усталым взглядом, который я раньше считала тёплым. Теперь он просто чужой.
— Я прекрасно это знаю. Такого тебе не спустят с руки СМИ. В этом причина?
Он молчит. Пауза тянется. И когда он, наконец, говорит, голос его звучит глухо:
— Причина в том, что я тебя люблю.
Это должно бы тронуть меня. Но я не чувствую ничего, кроме отвращения и злости.
— Сомнительно, Дим. Скажу банальную вещь, но любящий муж ночевал бы дома. И любящий муж не изменил бы жене.
— Я что, не могу расслабиться по полной раз в год? — бросает на меня тяжёлый взгляд исподлобья, будто обвиняет меня в том, что я смею чувствовать боль.
— Ни в чём себе не отказывай, дорогой. Теперь у тебя на один сдерживающий фактор меньше. Ты ведь свободен, — змеёй шиплю в ответ, но не позволяю слезам взять верх.
Кто бы знал, как мне сейчас хочется вцепиться ему в горло, вонзить ногти, оставить на нём следы. Пусть хоть где-то отпечатается моя боль. Не замечала за собой такой кровожадности раньше. Но и ситуация не рядовая. Мне никогда не изменяли. Никогда так не предавали.
— Ты сейчас в состоянии аффекта. Перенервничала. Ещё и не здорова. Я предлагаю не пороть горячку. Отправляйся домой, пар у тебя сегодня нет. Отдохнёшь, а вечером я приду и мы всё обсудим.
— Как удобно спихнуть всё на меня! — отрезаю. — Я с тобой не хочу разговаривать. Ни сейчас, ни потом. Единственная причина, по которой я всё ещё тут, — это то, что я до сих пор такси не вызвала.
С этими словами демонстративно достаю смартфон, вызываю машину. Пусть видит. Пусть знает: я ухожу. И не оглянусь.
***
Когда я захлопываю за собой дверь квартиры, ноги буквально подкашиваются. Я хотела… нет, я была уверена, что сейчас соберу ему чемодан. Все его вещи — костюмы, носки, галстуки — швырну в чемодан, как он швырнул мою жизнь в пропасть. Но я не могу. Сил нет совсем. Как будто воздух вокруг стал вязким, как кисель, и даже двигаться в нём трудно. Меня бросает в дрожь, ноги подкашиваются.
Я дохожу до спальни и просто падаю на кровать, в обуви, в одежде, даже не раздеваюсь.
Дрожащими пальцами тянусь за телефоном. Захожу в чат с девочками. Они мои подруги, моя опора.
Пишу только одну фразу:
"Мне изменил Толмацкий"
Глава 4 Лидия
"Мне изменил Толмацкий"
Эти слова производят эффект взорвавшейся бомбы. Вибрации и уведомления начинают сыпаться одно за другим. Галя, моя коллега из онлайн-школы, пишет капсом:
"ГДЕ ОН? Я СЕЙЧАС ПРИЕДУ!" — и сопровождает это шквалом сердитых и боевых стикеров, от которых, несмотря на весь накал ситуации, у меня на секунду даже возникает улыбка. Как она умудряется быть одновременно грозной и забавной — загадка.
Марина, работающая в департаменте образования, с холодной яростью в голосе записывает голосовое, в котором спрашивает, дома ли я, и предлагает устроить «мужской разговор» с этим изменником, словно способ решить проблему раз и навсегда.
Таня, хозяйка салона красоты и моя давняя подруга, присылает голосовое с характерным лязгом ножниц на фоне. В её голосе слышится явное возмущение и решимость:
"Лида, я ему причиндалы почикаю! Адрес кидай, где твой ненаглядный".
"Лида, я серьёзно. Ты сейчас одна? Лёшка свинтил?", — интересуется Галя.
Она всегда такая — готовая кинуться грудью на амбразуру, не теряя ни секунды на пустые разговоры. Для неё важны не слова, а действия. В этом её суперсила. Пока Марина с Таней накидают в панамку пару ласковых, параллельно вынашивая планы мести и морального уничтожения врага, Галя успевает приехать, сварить бульон или распить бутылку горячительного, в зависимости от ситуации. Они все разные, но каждая мне дорога и любима по-своему.
Сначала я думаю, что не хочу никого видеть — хочется уединения и тишины. Но молчание давит, и я ловлю себя на том, что совсем одна я не справлюсь. В итоге соглашаюсь — компания сейчас не помешает.
Сказано — сделано. Спустя полчаса Галя звонит в дверь.
— Мать, ты чего такая зелёная? Это тебя так приложило от вида той швабры, что к твоему герою-любовнику в трусы залезла? — деловито подпирает бока Галя, появляясь в дверях с привычной уверенностью и энергией.
— И от этого тоже, — выдыхаю я, пытаясь улыбнуться. — Но на самом деле я никак не могу отойти от вчерашнего. Не знаю, что ещё сделать, чтобы стало легче. Кстати, твой вчерашний совет… сам собой как-то осуществился.
— И как, стало легче? — с надеждой спрашивает Галя, ведя меня в кухню.
— Учитывая, что вырвало меня прямо на Диму, в какой-то момент да. Но ненадолго.
— Ахах! Представляю его лицо, — смеётся Галя, осматривая всё по хозяйски. — Что будем, чай или чего посущественней?
— Прости, Галочка, но я совсем без сил. В холодильнике шаром покати.
— А то, что я имела ввиду, в баре хранится, — подмигивает мне.
— Не упоминай при мне ничего резко пахнущего, иначе рискуешь присоединиться к тому-кого-нельзя-называть, — с улыбкой предупреждаю.
— О, у нас новое правило? — удивляется Галя.
— Я придумала его только что.
— Любой каприз, моя хорошая, лишь бы тебе стало легче.
Галя открывает специальный отсек в кухонном гарнитуре и достаёт бутылку.
— Не против?
— Конечно.
Она включает плиту и объявляет:
— Сейчас я тебе забацаю бульончик. Что-то же тебе надо есть.
— Да не нужно. Мне совсем ничего не хочется.
— Ты что, из-за него собралась себя голодом морить? — приподнимает брови Галя.
В представлении Гали Морозовой диета — самое страшное слово, наравне с голодовкой. При том, что Галя — женщина весьма пышных форм, это нисколько не мешает ей оставаться очаровательной и желанной. Мужчины вокруг неё всегда в изобилии. К слову, именно она крутила пальцем у виска, когда я, в свои двадцать, через месяц после знакомства с тогда ещё будущим мужем, с полной серьёзностью ответила "да" на его предложение.
— Нет. Я обязательно поем, потом, — успокаиваю я её.
— Вот на потом и сварю, — решает она, включая плиту. — А ты пока расскажи, что и как там у вас случилось. Насколько всё плохо по шкале от одного до десяти?
