нему. Его боль — моя боль.
Он никогда не забывал меня.
Жаль, что я его не помню.
Я Беру его вялую руку в свою, сажусь в потрескавшееся виниловое кресло. Его волосы темно-русого цвета, растрепанные и свисают над кустистыми бровями.
С выраженными скулами, тонкими губами, узким носом и прозрачной, почти неживой кожей, он куда больше похож на меня, чем моя мать. Кожа будто натянута на его костях, словно дешевый костюм на вешалке.
— Что с тобой случилось? — Я поглаживаю костяшки его пальцев. — Почему я не могу вспомнить нашу совместную жизнь? До...всего?
Пик.
Пик.
Пик.
Тишину нарушает его уверенное дыхание. Вдох и выдох. Грудь поднимается и опускается. Начало жизни. Конец жизни. Проваливаясь в кратковременную пропасть смерти в промежутках между каждым вдохом.
— Мисс Кенсингтон?
Я вздрагиваю так сильно, что чуть не выдергиваю иглу, приклеенную скотчем к белой руке моего отца. Дверь со щелчком закрывается, когда в комнату входит его лечащий доктор Бэннон.
— Простите, — извиняется он с улыбкой. — Я не был уверен, увидим ли мы вас сегодня.
— У меня внизу была физиотерапия для моей руки, и я подумала, что зайду проведать его.
Он окидывает взглядом приборы и записывает какие-то измерения. Его нахмуренный вид не исчезает.
— Как он? — Я заставляю себя спросить.
Доктор Бэннон бросает на меня быстрый взгляд.
— Мы делаем все возможное, чтобы сохранить его состояние, пока ищем подходящего донора.
— Вы же знаете, что я могу помочь.
— Нет, мисс Кенсингтон. Мы это уже обсуждали. Вы недостаточно здоровы, чтобы рассматривать возможность частичного донорства печени.
— У вас был разговор с Хантером. Никто не удосужился спросить меня, что я об этом думаю.
Выражение его лица смягчается.
— Мистер Родригес не имеет никакого отношения к этому решению. Для меня важнее всего ваше здоровье. Мы найдем кого-нибудь другого, просто на это нужно время.
Я смотрю на свои ноги, обутые в ботинки, слезы сжимают мне горло.
— Мой отец умрет, если ему не сделают эту пересадку.
— Ему очень плохо. Мы делаем все, что в наших силах.
— Вы говорите это последние три недели.
Когда он протягивает руку, чтобы положить ее мне на плечо, я со скрипом отодвигаю стул назад и резко выпрямляюсь. Доктор Бэннон застывает, поджав губы.
— Мне очень жаль, мисс К....
— Это не мое имя, — перебиваю я его.
Он вздыхает с явным разочарованием.
— Ваш отец страдает от острой печеночной недостаточности. У него передозировка героином и фентанилом. Это не быстрое лечение. Мы боремся за то, чтобы сохранить ему жизнь.
— Тогда позвольте мне помочь!
— Мне очень жаль, Харлоу. Это просто невозможно, пока вы все еще выздоравливаете. Вам следует пойти домой и немного отдохнуть.
— Мне не нужен отдых! — кричу я в ответ.
Тень пересекает окно, огромная и надвигающаяся. Я узнаю угрожающее положение плеч Энцо, даже не глядя на его каменное выражение лица. Он выследил меня.
Пыхтя, я бросаю последний взгляд на поникшее лицо отца и вылетаю из комнаты. Едва я выхожу за дверь, как мускулистая рука обхватывает мой бицепс.
— Мы договорились, что я встречу тебя внизу, — хрипло говорит Энцо. — Ты не можешь вот так просто сбежать. Это небезопасно.
— Мне не нужен эскорт.
Он почти сбивает меня с ног, когда я вынуждена остановиться. Энцо смотрит на меня сверху вниз, его золотисто-янтарные глаза сквозь густые ресницы светятся душевной болью, за которую некоторые убили бы.
Растрепанные черные волосы падают ему на лицо. В отличие от остальных, черты его лица слишком резкие и угловатые, чтобы быть классически красивыми. Он более суровый и неотесанный, привлекательный в другом смысле. Все в Энцо огрублено по краям.
— И это все, кто я теперь? Эскорт?
Колючая проволока обвивается вокруг моего горла. Я даже не могу выдавить из себя оправдание. Энцо был рядом каждый божий день, который я проводила в унынии и контузии. Все, что я делала, — это убегала от него последние несколько недель.
— Я больше не знаю, чего хочу, — хрипло признаюсь я.
Его рука падает с моего бицепса, сжимаясь в кулак с побелевшими костяшками.
— Что ты говоришь?
— Я не знаю.
Кивнув, он стирает с лица выражение обиды.
— Давай выбираться отсюда.
Энцо засовывает руки в карманы своей кожаной куртки и направляется к выходу из палаты. Каждый шаг вдали от меня — это обжигающая пуля в сердце.
Я не могу держать себя в руках прямо сейчас — как я смогу удержать и его разбитые осколки? Ничего не изменилось с тех пор, как мы вошли в эту часовню в прошлом месяце.
Я уже не та девушка, которая сбежала четыре месяца назад, и с тех пор я изменилась. Есть вращающаяся дверь Харлоу, которая расставляет по местам нескончаемый запас масок.
Все, что я знаю, это то, что пастор Майклс исчез. Миссис Майклс мертва. В этом беззаконном чистилище нет справедливости — только еще больше смертей и разрушений. Каждый мой вздох гарантирует страдания еще большего числа невинных женщин.
Мой настоящий отец может умереть.
Может быть, мне стоит уйти с ним.
Неохотно следуя за Энцо, мы уворачиваемся от медсестер с тележками и носильщика, доставляющего последнюю жертву в их клиническую тюрьму.
Заходя в лифт, который увез меня из этой же больницы, некоторое время назад, я наблюдаю, как двери с глухим стуком закрываются.
— Энцо, — начинаю я.
Он даже не смотрит на меня.
— Пожалуйста, скажи что-нибудь.
Тишина давит на меня.
— Например? — в конце концов отвечает он.
Я смотрю, как гаснет мерцающий огонек по мере приближения к парковке. Так больше не может продолжаться. Это убивает нас обоих.
— Я скучаю по своему другу, — выдавливаю я.
Он резко вдыхает.
— Я здесь.
— Никто из вас не смотрел на меня так же с тех пор, как вы увидели подвал. Я так это ненавижу.
— Харлоу, — перебивает он.
— Не пытайся отрицать это. Ты едва прикасался ко мне неделями. Хантер замкнулся, а Лейтон несчастен. Я даже понятия не имею, где сейчас Тео.
Когда моя опущенная голова отказывается подниматься, Энцо внезапно хватает меня. Моя спина упирается в металлическую стенку клетки, заточающую нас, и два мозолистых пальца приподнимают мой подбородок. Его взгляд обжигает.
— Я смотрю на тебя так же, как и всегда, — мягко говорит он. — С удивлением и уважением. Ты выжила в той адской дыре. Понятия не имею, как.
Мои глаза наполняются слезами.
— Ты не должен этого говорить, Энц. Просто поговори со мной как нормальный человек.
— Я. Ничего не изменилось.
— Вы все обращаетесь со мной так, словно я сделана из битого стекла.
От моего повышенного голоса
