Читаем без скачивания Сон о чужой стране - Грэм Грин

— Но это абсолютно невозможно, — возразил полковник. — Вы — хозяин дома. Генерал к тому времени уже будет знать ваше имя, хотя вряд ли он ожидает увидеть... Смотрите, гости уже начали съезжаться. Я просил их приехать пораньше, чтобы к появлению генерала все было в разгаре: рулетка вертится, ставки называются, слышится голос крупье, и перед генералом открывается поле битвы — rouge et noir[12]. Прошу вас, профессор. Сидящие за столами уже заждались. Пора нам с вами открывать бал.

Под предательски тонким слоем свежевыпавшего снега трудно было различить дорогу. Скорость автобуса, выехавшего из столицы, не превышала скорости профессионального бегуна, берегущего силы перед решающим соревнованием.

Пациент почувствовал, что, несмотря на галоши, у него мерзнут ноги, а может быть, его просто знобило при одной только мысли о бессмысленности этой второй за нынешний день поездки. Сейчас на шоссе царило необычное оживление: автобус обгоняли то многочисленные желтые такси, то небольшие спортивные машины, и молодые люди в мундирах и вечерних костюмах со смехом и песнями проезжали мимо. Вдруг раздался повелительный гудок — так обычно сигналят полицейские машины или «скорая помощь» — автобус, пытаясь дать дорогу, неуклюже заскользил и остановился, ткнувшись в голубой сугроб на самом краю дороги. Мимо пролетел большой «бенц», в котором пациент успел увидеть старика с военной выправкой, с усами образца 1914 года, в военном мундире старого покроя и надвинутой на самые уши меховой шапке.

Пассажир вышел из автобуса и направился по дороге, ведущей к дому. Светила почти полная луна, но, не будь у него карманного фонарика, он бы заблудился в лесу. Дорога к дому шла в сторону от шоссе, и свет автомобильных фар не попадал на нее. Проваливаясь в снег, он брел по обочине дороги, твердя про себя свой последний довод, которым хотел убедить профессора. Если и это не удастся, единственное, что тогда остается, — это лечь в больницу, если только у него не достанет мужества броситься в ледяную воду озера и покончить счеты с жизнью. Пассажир почти совсем не надеялся на успех. Он пытался представить себе профессора за его письменным столом, рассерженного его неожиданным поздним визитом. Но ему мерещились почему-то только широко распахнутые крылья бронзового орла и длинный клюв, погруженный во внутренности пленника. Пробираясь под деревьями, он вполголоса умолял:

— Заразиться от меня некому, господин профессор. Я всегда был одиноким. Родителей у меня нет. Моя единственная сестра умерла в прошлом году. И я ни с кем не встречаюсь, ни с кем не разговариваю, только с клиентами в банке. Иногда в кафе сыграю с кем-нибудь в шашки, и все. Если вы считаете, что так нужно, я вообще никуда не буду ходить. На службе, в банке, я постоянно ношу перчатки — ведь банкноты, которые приходится считать, такие грязные. Я приму любые меры предосторожности, любую вашу рекомендацию; только не отказывайтесь продолжать лечение, господин профессор. Я уважаю закон, но ведь дух закона важнее, чем буква. Вот я и буду придерживаться духа закона.

Перед его глазами опять встал Прометей, терзаемый безжалостным клювом, и пациент, как бы желая предупредить ответ, которого он уже не мог больше слышать, грустно произнес:

— Не люблю я телевизор, господин профессор, глаза у меня от него слезятся, а потом, я в жизни не играл в гольф.

Под деревьями, обсыпанными снегом, пациент вдруг остановился, и упавший с ветвей ком стукнулся о его зонтик. Это было совершенно невероятно: в свисте ветра ему почудились звуки музыки. Ему показалось даже, что он узнал мелодию вальса из «Парижской жизни»[13], доносившуюся из темноты и снега, окружавших его. В прежние приезды он видел эту местность только днем; сейчас падающие снежинки касались его лица, звезды мерцали между ветвями над его головой, и у него вдруг появилось такое ощущение, будто он потерял дорогу и пришел к незнакомому дому, где в полном разгаре веселье.

Но, дойдя до поворота, пациент узнал и портик дома, и овал окон, а также крутую крышу. С нее через короткие промежутки падали комья снега со звуком, напоминавшим хруст разгрызаемого яблока. Только это и было ему знакомо: ведь он никогда раньше не видел этот дом таким — сверкающим от огней и шумным от голосов. Может быть, архитектор построил два одинаковых дома, и он, заблудившись в лесу, пошел не в ту сторону? Чтобы убедиться в этом предположении, пациент подошел поближе к окнам, снег под его галошами хрустел, как разламываемые бисквиты. В это время из распахнувшейся двери, шатаясь, вышли два молодых офицера. Оба были сильно пьяны.

— Подвела меня цифра девятнадцать, — говорил один из них, — это проклятое девятнадцать.

— А меня ноль подвел. Битый час я ставил на ноль и ни разу...

Первый офицер вытащил из кобуры пистолет — при лунном свете было видно, как он им размахивал.

— Сейчас во всей ситуации не хватает только самоубийства.

— Осторожнее. Может быть, он заряжен.

— Он действительно заряжен. Что там за человек?

— Не знаю. Садовник, наверное. Ты поосторожнее с этой штуковиной.

— Пойдем-ка выпьем еще шампанского, — сказал первый.

Неверными движениями он попытался засунуть пистолет обратно, но оружие упало на снег, и офицер тщательно застегнул пустую кобуру.

— Еще шампанского, — повторил первый, — пока туман не рассеялся...

И оба неверными шагами направились в дом. Темный предмет остался лежать на снегу.

Пациент подошел к окошку. Если он не сбился с дороги, — то это окно профессорского кабинета. Заглянув, он окончательно убедился, что в темноте пришел не туда: вместо квадратной комнаты с массивной мебелью — письменным столом, шкафом и книжными полками — он увидел большой зал, ярко освещенный канделябрами; стены, увешанные картинами сомнительного содержания, на которых девицы в прозрачных одеяниях склонялись над струями фонтана и водяными лилиями; группы мужчин в парадных мундирах и вечерних костюмах окружали столы, за которыми сидели игроки в рулетку. В ночной тишине слышался голос крупье: «Faites vos jeux, messieurs, faites vos jeux»[14]. A в глубине темного сада оркестр играл «Голубой Дунай»[15].

По колени в снегу неподвижно стоял пациент, прижимая лицо к оконному стеклу. «Дом не тот? Нет, дело не в этом. Это просто не та страна», — думал он. У него появилось предчувствие, что отсюда он уже никогда не найдет дорогу домой — слишком уж далеко он забрался.

За одним из столов по правую руку от крупье сидел пожилой господин, которого он видел в «мерседес-бенце». Одной рукой тот подкручивал усы, а другой собирал лежащую перед ним груду денег. Шарик вертелся, подскакивал и вертелся, оркестр играл что-то из «Веселой вдовы»[16], а старик отбивал такт ногой. Пробка от шампанского вылетела из бара, и, пролетев по диагонали, угодила в канделябр. А крупье продолжал твердить свое: «Faites vos jeux. Faites vos jeux, messieurs». И ножка бокала хрустнула в чьих-то пальцах.

Неожиданно пациент увидел профессора. Тот стоял далеко от окна, в противоположном конце зала за канделябром. Взгляды их были направлены друг на друга через головы людей, которые шумно переговаривались и смеялись, освещенные горящими канделябрами.

Однако профессор не мог разглядеть пациента, ему был виден только контур чьего-то лица, прижатого к оконной раме, пациент же отчетливо видел профессора, стоявшего между двух столов и освещенного канделябрами. Он даже разглядел выражение лица профессора — какой-то растерянный взгляд человека, неведомо как тут очутившегося. Пациент помахал ему рукой, как бы давая знать, что он также заблудился, но в темноте профессор, конечно, не мог увидеть его жеста. Пациент совершенно ясно понимал, что, хотя они когда-то и знали друг друга, встреча их в этом доме, куда их привел какой-то странный случай, невозможна. Здесь уже не было профессорского кабинета, где тот принимал больных, не было картотеки и письменного стола, не было Прометея. Не было и самого доктора, к которому он мог бы обратиться.

— Faites vos jeux, messieurs, — выкрикивал крупье, — faites vos jeux.

— Дорогой профессор, — подошел к нему полковник, — в конце концов, вы хозяин дома. И вам следует сделать хотя бы одну ставку. — Взяв профессора под руку, он подвел его к столу, где, барабаня пальцами в такт музыке Легара, сидел генерал.

— Господин профессор хотел бы последовать вашему примеру, господин генерал.

— Мне сегодня не везет, ну что ж, пускай профессор попробует... — И пальцы генерала нарисовали на сукне какой-то узор.

— Только смотрите не ставьте на ноль.

Шарик, брошенный на вращающийся диск, завертелся и остановился.

— Ноль, — объявил крупье и начал собирать новые ставки.

— По крайней мере вы ничего не проиграли, господин профессор, — сказал генерал.

Откуда-то издалека сквозь шум голосов донесся слабый звук выстрела.