– Так она станет…
– Изгоем, – кивнул он. – Так же, как и ты. До самой… до того дня, когда уснёт ваша дочь. И она… – он бросил на спящую девушку нежный взгляд, потом перевёл его на окаменевшую женщину, и нежности во взгляде стало ещё больше. – Она будет очень сильно любить тебя. Так… как сумеет. Вам будет хорошо вдвоём.
– Вдвоём? – отозвался Ян. – Всегда только вдвоём, верно? Потому что вы и её сделали такой же неприкасаемой? Эти… люди… проклятье, да они ведь даже во сне ненавидят… нас. Они же спят, и всё равно дрожат от омерзения, едва чуют дух человека. И даже… даже она. Ваша…
– Лаурейя, – вздохнул старик.
Ян медленно выпрямился.
Девушка-заря… мать девушки-зари… дочь и прабабка девушки-зари. Вы тоже так улыбались, каменная леди? Вы тоже были счастливы в своём сладком сне? Правда? Ведь так улыбаются только от счастья.
И что вы сказали, когда открыли глаза?
Постойте… я знаю. Вы сказали: «Зачем? Зачем, зачем?! Проклятый, ничтожный человек, зачем?!» Вы ведь были счастливы там… А потом, конечно, полюбили его – потому что он остался единственным существом в вашем мире, не отвернувшимся от вас.
– Почему вы не уснули?
– Что?
– Почему не уснули вы?! – почти закричал Ян. – Почему не ушли вместе с ней?
– Кто-то должен был ждать тебя. Объяснить…
– Не продолжайте, – сказал Ян, делая шаг назад. – Вы… вы сто лет здесь… совсем один. Не продолжайте.
– Это не трудно, – умоляюще проговорил старик. – Достаточно просто смотреть на её улыбку. Это так хорошо… поверь мне! Это же и есть настоящее счастье. Взгляни только…
«Не смотри, не смотри, Ян, пожалуйста, нет!» – вызвала к нему Марта, но он не мог не посмотреть, хотя бы в последний раз.
«Это чары, да? Наваждение, которым они меня опутали, чтобы заставить сделать то, что им нужно… Верно же? Столько раз это было…»
Нет, столько раз, но не теперь; Ян это знал, и оттого было ещё хуже. Улыбка девушки-зари не была плодом магии: она сама была магией. Сама по себе. Ян смотрел на эту девушку и уже любил её – дико, до одури, до слёз. Он искал её всю свою жизнь, сперва ждал, а потом искал – и это глупое путешествие, которое он списывал на горячую голову и от которого его так отговаривала Марта… это было ради неё. Он не мог усидеть на месте, что-то гнало его прочь, какие-то сны, обрывистые, сияющие, залитые солнцем – и он бросился куда глаза глядят, и шёл пять лет, прежде чем нашёл её.
Нашёл ради этой улыбки. Забрать её… отобрать. Выпить.
Согнать с этих губ навсегда.
– Вы же предназначены друг другу. Ты родился ради неё… чтобы вернуть её к жизни…
– К жизни? Это, по-вашему, жизнь? Когда даже короли – изгои?
– Ты же ничего не знаешь! Ты не видел, какие они, когда не спят!
– И не хочу видеть, – сказал Ян. – Довольно того, что они проклинают своё солнце лишь потому, что его коснулась грязь.
А это солнце не должно гаснуть. Нет.
И солнце… Марты… солнце Марты тоже.
Он снова протянул руку, почти коснувшись улыбки, за которую был готов убить. Пальцы дрогнули, сжались в кулак. Ян Тайли круто развернулся и бросился прочь.
– Стой! – закричал человек, чью ошибку он не хотел повторять – и в его голосе звенело всё то же молодое, дикое упрямство. – Остановись, негодяй! Ты хоть понимаешь, что она без тебя не проснётся?! И никто не проснётся! Ты убиваешь целый народ!
Это прозвучало так звонко, яростно… в полную силу молодой необузданной надежды, смеющей делать то, что хочется сделать.
«Я убиваю целый народ, – подумал Ян. – Древний народ. Древнейший. Я убиваю. Чтобы её улыбка вечно освещала этот склеп… И чтобы улыбка Марты осветила моё лицо, когда я вернусь».
Он шёл по проходу меж колон, не слыша криков за своей спиной, стараясь не думать о том, что оставил. Призраки не пытались ему помешать: стояли, смотрели на него – и в их спящих глазах было отвращение, которого они больше никогда не испытают. Которого больше не испытает никто и никогда, потому что они умрут, и не останется в мире расы, способной так неистово презирать.
Его звали Ян Тайли, и он никогда не улыбался. Улыбалась его жена – ясноглазая, яснолицая Марта, его дети; у них было много детей, и все они умели впускать солнце в приоткрытые губы.
Мрачность Яна Тайли казалась людям странной, и все сторонились его, поэтому вечерами, на заре, он сидел один возле своего дома, набивая трубку и щурясь на заходящее солнце.
Порой ему снилась улыбка. Лучистая, живая.
Но он всегда просыпался прежде, чем успевал понять – чья.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
