— Маленькие поганцы…
— Ты о чем?
— Разве не слышал? Я отошел буквально на пять минут отлить, а они стащили мой меч и стали изображать из себя рыцарей, сопляки. Гоняли какую-то псину по двору, тыкали в нее мечом, гикали, как полоумные, особенно сынок графа.
— И что, пса зарезали?
— Да при чем тут пес?! Мне досталось от капитана за оставленный меч, он злой был, как демон… По морде мне врезал и пообещал, что еще одно такое происшествие и он самолично вырежет у меня на заднице моим же мечом свои инициалы. Бывает же такое, удавил бы этих паскудцев, теперь вместо того, чтобы к бабам сгонять в город, я с тобой тут ворота подпираю…
У меня что-то сжалось внутри, до судороги, до боли. Стараясь казаться незаметным, я проскользнул мимо стражи в замок, а там — в свою комнату. Я знал, что завтра мне попадет, но совершенно не беспокоился об этом; я не спал всю ночь, я думал.
Это была моя первая осознанная месть. Я прекрасно знал, что я делаю и зачем — не из вредности или желания сделать гадость, нет. Это была месть. Не за пса. За себя. За мое взросление, за мозоли от лопаты на ладонях, за ноющую спину и разъедающий глаза пот, за необходимость и безысходность.
Когда приезжал мой отец, все были тише воды, ниже травы. Он отличался вспыльчивостью и тяжелой рукой — всех, кто мог как-то раздражать его, убирали с глаз долой. Поэтому первой моей мыслью было — подстроить так, чтобы графский сынок Линн с товарищами попался под ноги моему отцу; но я отказался от этой затеи. Максимум, что им будет, так это оплеуха или, в крайнем случае, отец отошлет их по домам. А мне хотелось, чтобы они страдали, и страдали сильно. К тому же мне претило рассчитывать на помощь (пускай и неосознанную) отца в этом деле, я все должен был сделать сам. Уже и луна выплыла из-за кромки леса, совершила свой путь, и, побледнев, стала клониться к горизонту, а я все не спал. Мысли клубились у меня в голове, как пчелы, и жалили мой утомленный мозг. И вот на самом краю сна, проваливаясь в темноту, я понял, что сделаю. И улыбнулся.
На следующий день меня действительно взгрели, да так сильно, что я не смог позавтракать с отцом, разве что, стоя, но по традиции сын имеет право стать за креслом отца только по достижении им двенадцати лет, а мне не хватало до этого возраста ровно столько же, сколько я уже прожил; я провалялся на животе всю первую половину дня, а потом, рассчитывая, что уж теперь, когда по всеобщему мнению, я лежу в кровати в своей комнате, меня искать всяко не будут, я смылся через окно, чтобы завершить задуманное.
Помимо главного двора был еще двор, называемый 'задним' просто потому, что он находился за замком. На самом деле это была простая лужайка, довольно большая, оканчивающаяся обрывом ярдов в двадцать пять и с небольшой каменной стенкой, идущей вдоль края — мне по плечи, взрослому по пояс. Мальчишки любили бегать там, изображая защитников осажденной крепости, кидали камни и палки во 'врагов' внизу и выкрикивали бранные слова, подслушанные на кухне. Я никогда не принимал участия в этих забавах (как и во многих других), но знал, что в одном месте стены был камень, который неплотно прилегал к остальным. Обычно, бегая по стене, мальчишки перепрыгивали его, уверяя себя и остальных, что прыгают из удали (камень был большой и не каждому удавалось перепрыгнуть его целиком), на самом же деле из страха упасть. За ним шел следующий, держащийся крепко, чуть поменьше размером. Стащив из кухни нож, я принялся за дело. На самом то деле мне понадобилось три ножа и даже один молоток, чтобы завершить свою задумку, но я справился. Никто не видел меня — окна на эту сторону не выходили, прачки не вешали здесь белье, а всех детей замка, не исключая и эту кровожадную стаю Линна, развели по комнатам и заперли, чтобы они шумом и гамом не вывели, не дай боги, моего отца из себя. Все тело у меня болело — вчерашний труд, утренняя порка да еще плюс бессонная ночь — но я трудился, не покладая рук, и ближе к вечеру все было готово. Я выбросил с обрыва все ножи и молоток, поскольку они пришли в негодность, и вернулся в свою комнату — на удивление, никто не заметил моего отсутствия. Спал я в эту ночь как убитый, довольный и полный предвкушения. На весь следующий день отец уезжал поохотиться, и детвору выпускали погулять, иначе существовала опасность, что они разгромят замок с присущей молодости энергичностью. Компанию Линна я нашел на большом дворе, неподалеку от по-утреннему лениво тренирующихся стражников.
— Линн — кретин, — бросил я пробный камень оскорбления в толпу мальчишек, столпившихся вокруг главаря. Но, поскольку обычно они не обращали на меня внимания, он прошел незамеченным. Я повторил свою фразу громче.
С десяток голов повернулись ко мне, повисла относительная тишина. Слышно было только, как без энтузиазма ухают воины да тихо щебечут прачки, вывешивая простыни чуть в сторонке и бросая призывные взгляды на солдат.
— Что-о-о-о-о? — протянул Линн, несколько удивленный. Вернее, он был не несколько, а очень удивлен, выражение его лица было такое, словно он не вполне расслышал сказанное.
— Линн, ты сын шлюхи, а отец у тебя — смердящий пес, — при этих словах меня слегка передернуло; оставалось надеяться, что они не заметят этого — то, что они могли бы принять за страх и сомнение, на самом деле были чистой, ничем не замутненной яростью, — ты родился под забором, в блевотине и дерьме, твоя рука никогда не узнает меча, дыхание твое смердящее, вместо головы тыква, и ты писаешь в постель!!!
Свалив в кучу все известные мне унизительные слова из арсенала воинов, крестьян, детей, дворян и конюхов, я отступил на шаг, кривясь в улыбке. Мальчишки застыли, некоторые даже приоткрыли рты от удивления. Щеки Линна налились кровью, глаза чуть выпучились и он сделал шаг в мою сторону. Рано… Рано… Остальные топтались на месте, неуверенно косясь на предводителя своей 'шайки', как они себя называли, и не решались первыми броситься на меня. Я подождал, пока лицо графчика станет багровым и плюнул в него. Секунду он стоял, не двигаясь, а затем с задушенным хрипом бросился ко мне. Я побежал.
О, Боги, я никогда до этого так не бегал. Линн был старше и сильнее, но я знал, что, догони он меня, я могу расстаться с жизнью — ведь отец его был нашим родственником, а, значит, унаследовал нашу горячность и вспыльчивость. Мой отец как то убил слугу, только за то, что тот пролил на своего короля вино — родитель мой тогда был сильно не в духе. Линн же сейчас был в бешенстве. Что сделают с ним, если он вдруг в припадке ярости меня убьет, я не думал — я рассчитывал все же остаться в живых. И поэтому я бежал, как никогда, я бежал, выкладываясь на полную, хотя все мышцы моего тела проклинали меня, я бежал быстрее ветра, и уж, конечно, быстрее Линна — хотя, не настолько, чтобы он отстал, мне надо было, чтобы он видел, куда я бегу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
