В неумолчной воркотне смотрителя зазвучали скорбные ноты. Это была карета Александра Второго. Народоволец Игнатий Гриневицкий в 1881 году метнул в нее бомбу и казнил царя. Ценою собственной жизни.
Но вот кладбище экипажей позади...
- Ну? - ядовито спросил Домокуров. - Что скажешь теперь, моряк? Куда же девался броневик?
- А ты петухом не наскакивай, - сказал матрос. - Я ведь не утверждал, что он именно здесь, в достоверности. А догадку проверить не мешало. Иль не так?
Расстались невесело.
* * *
Возвратился Домокуров в музей. В зале, как всегда, посетители. Глядит у одного из них тетрадь в твердых корочках. "Забыл убрать", - подосадовал он на себя. В эту тетрадь он записывал беседы с ветеранами революции и различные факты из революционного прошлого Петрограда и страны. Все это он старался использовать в экспозициях.
Но тетрадь сама по себе еще не экспозиция, и Домокуров, извинившись перед любознательным посетителем, который перелистывал тетрадь, представился: "Сотрудник музея" и протянул руку за тетрадью.
Но посетитель руку отстранил, повернулся на голос - и Домокуров оказался перед крупным плечистым человеком. При взгляде на него Сергей невольно подумал: "Видать, не вывелись еще Ильи Муромцы, рождаются и нынче".
Богатырь, добродушно улыбнувшись, отдал тетрадь:
- Не дочитал я, тут про наш "Красный треугольник", может, расскажешь.
Присели. Богатыря заинтересовало прогремевшее на весь Питер событие перед революцией. Сам он на заводе только с двадцатого.
Сейчас в подвалах "Красного треугольника" хранятся запасы сырья, а тогда...
Ослизлый каменный пол, лежат как попало на соломе женщины. Некоторые из них еще стонут и корчатся. Толпятся родственники, кладут пятаки в провалы глаз и накрывают лица мертвых платками. Крики, плач, бессвязные причитания...
Но вот какой-то человек со строгим лицом коротко взмахивает руками. Еще раз взмахивает - это приказ, требование... Он затягивает молитву, и вот уже люди крестятся и нестройно поют хором: "Да будет воля твоя, да приидет царствие твое..." Но и в словах смирения перед богом звенят ноты отчаяния и протеста.
Строгий человек, не переставая коротко взмахивать руками, будто ловил мух, кивком головы показал на оттопыренный карман своего пальто. Его сразу поняли, потянули из кармана тоненькие желтые свечки, оставляя взамен медяки и серебрушки.
По всему подвалу замерцали пугливые, шарахающиеся от сквозняков огоньки. Но песнопение стало стройнее, крепче.
На полу возле бившейся в бреду матери сидел мальчишка. Красивые черные глаза, про которые она, бывало, смеясь, говорила сыну: "Это цыганские звезды", как-то странно оборачиваются белками. Это непонятно и страшно. Он дергает ее за распустившиеся волосы, а мать не слышит, даже не узнает его. И вдруг какая-то сила ударяет его в самое сердце, и с распростертыми руками он падает на тело матери, зарывается головой в черную гущу волос, и мерещится мальчонке, что это уже не волосы матери, а сомкнувшаяся над его маленькой жизнью беспросветная ночь...
- Вот ужасти... - вздохнул посетитель. - А как ты узнал про то, что в подвале?
- Да я же и есть тот мальчишка... - с трудом выговорил Сергей - не узнал своего голоса. Поспешил прочь.
Завод тогда принадлежал капиталистам и назывался "Товарищество российско-американской резиновой мануфактуры "Треугольник"". А для капиталистов - только бы прибыль. И пустили в цехах по столам для клейки галош неочищенный бензин: он ядовит, но зато подешевле. Начались обмороки, но администрация жалоб не приняла. Так отравилось около ста галошниц, большинство из них умерло.
Это произошло в 1915 году.
Сироту подобрали и определили в приют. Потом детский дом с советским флагом на фасаде, школа. А там рабфак и университет.
О своих неудачах в поисках броневика Домокуров помалкивал, но сколько же можно таиться? То и дело пропадал с работы - нарвался уже на замечание заведующего музеем товарища Чугунова. Сергей уважал начальника - дельный администратор, иного не скажешь. Но конечно, у каждого свои слабости. По паспорту Чугунов Феодосий Матвеевич, а требовал, чтобы говорили "Федос".
В музее посмеивались: "Не иначе как поклонник Дюма. В "Трех мушкетерах" - Атос, Портос... Ну, и Федос становится в строку..." А Чугунов, как оказалось, даже и не слыхал, что был такой знаменитый романист. Дело обстояло проще. Как-то невзначай Домокуров обмолвился, сказал "Феодосий". Чугунов обрезал: "Не делай из меня попа-поповича!"
Любил он называть себя ученым словом - атеист.
А деловые качества Чугунова проявились, например, в следующем. Заметил он, что в заброшенном Зимнем дворце, наряду с официальным Музеем Революции, подает признаки жизни как бы другой музей - нелегальный. Дворцовая челядь после залпа "Авроры" рассеялась, но когда дворец никого уже не интересовал, кое-кто из лакеев и камердинеров царской службы тайком возвратился во дворец и устроился там на жительство. Власти не обратили на это внимания - да и попробуй сыщи притаившегося человека, если во дворце тысяча комнат, да не пустых, а полностью обставленных.
Лакеи, камердинеры - это были люди с обиженными лицами. Ревниво оберегая свою форму - одежду с галунами, они высокомерно, как бы делая одолжение, принимали во дворце любопытных. Лакейская их душа не в силах была примириться с тем, что порог императорского дворца переступает простолюдин, дерзили посетителям, но двери перед ними не закрывали: жить-то надо, а каждый посетитель охотно раскошеливался.
В Аничковом дворце, где едва теплилась новая жизнь, бойко делал денежку личный слуга Александра III. Тот, будучи еще наследным принцем, обосновал во дворце свою резиденцию.
Пиры, торжественные приемы, но особенно любил будущий царь уединяться в библиотеке на третьем этаже. Он садился в кресло и, глядя через окно на Невский, трубил в трубу. Мелодия не всегда получалась, но труба подавала густые звуки, и это, видимо, удовлетворяло трубача.
Посетителей этого курьезного уголка дворца с поклоном встречал экскурсовод (упомянутый слуга Александра III), с умилением рассказывал о своем хозяине и в заключение снимал с плечиков рабочий его китель. Трепетной рукой старик прикасался к заплате на рукаве кителя: "Вот, мол, как просты в жизни были их высочество, а вы, господа, его поносите!" Это был ударный момент экскурсии, после чего звенели кидаемые старику монетки...
Так вот, в заслугу Чугунову следует поставить то, что он добился расчистки этих и им подобных старорежимных гнезд во дворцах.
* * *
- Ну где же ты, миляга, пропадаешь? - встретил Чугунов Сергея недовольным голосом.
- А я, Федос Матвеевич, к вам с отчетом, а еще больше за советом. - И Домокуров доложил о своей неудавшейся попытке обнаружить в городе исторический броневик. - Федос Матвеевич, помогите советом, вы же опытнее меня. Вот послушайте, куда я обращался, в каких местах побывал.
Слушал Чугунов, слушал и вдруг резко выпрямился в кресле.
- Так-так... - процедил он и смерил Домокурова насмешливым взглядом. Сразу в городском масштабе, значит? Шумим, братцы, шумим?
Домокуров побледнел, сказал тихо:
- Я вас не понимаю, Федос Матвеевич...
- Больно прыток, говорю! - Чугунов схватил тяжелое пресс-папье и стукнул им по столу. - Ты эту возню с броневиком брось. Что еще за розыск? Дело туманное, и нечего в туман залезать!
Домокуров стоял ошеломленный: "Сказать такое о ленинской реликвии..." Он смотрел во все глаза на начальника, словно не узнавал его...
И Чугунов дрогнул под этим взглядом. Заговорил спокойно, изображая в голосе дружелюбие.
- Первым делом, Сергей Иванович, распутайся с письмами. Так и напиши: "В Музее Революции броневика нет, и сведениями о нем не располагаем". Вот и все. Дашь мне на подпись... Ну чего молчишь? Не вилять же нам?
- Нет-нет, - спохватился Домокуров, - я за правду, только за правду! Да ведь перед рабочими совестно. Музей Революции - и вдруг такая неосведомленность... Лучше я еще побегаю, поищу, а? Можно?
Чугунов рассмеялся.
- Давай-ка, друг, спустимся с небесных эмпиреев на грешную землю. Побегаю, говоришь, поищу. Но ведь это же не в жмурки играть - искать броневик. Ни тебе, ни мне с тобой, ни музею в целом такая задача не под силу... Эва! - вдруг воскликнул он, щелкнув себя ладонью по лбу. - Все кругленько получится! Вот послушай. Мы с тобой отписываем на заводы. Там, понятно, огорчение... Ну и что? Да разве рабочий класс на этом успокоится, как бы не так! Сами пустятся в поиски. А это - не ты да я, да мы с тобой. Там многотысячные коллективы, транспорт, связь; им, как говорится, и карты в руки!
- Хорошо... - пробормотал Сергей и машинально повторил вслед за Чугуновым: - Отписываем на заводы... Все кругленько...
А сам - ни с места. В мучительном раздумье трет пальцами виски.
- Ну, что у тебя еще? - не выдерживает Чугунов.
- Федос Матвеевич... - Сергей медлит. Но он уже не в силах промолчать. Честная его натура не терпит недомолвок, и он желает объясниться с Чугуновым до конца. - Скажите, Федос Матвеевич, а если бы случилось - ну, вместе с заводом вы взялись бы искать броневик?
