Читаем без скачивания Блистательная жизнь - Сергей Сергеев-Ценский

- Что же ты все-таки такое страшное видишь?

- Да все их же поганых, чертей! - стонала Феона Петровна.

- Гм... И что же они?.. Как же?

- Да все гонятся за мною и гонятся, гонятся и гонятся, проклятые!

- А догнать, значит, они тебя не могут?

- От них какое же еще спасенье? Возьму да проснусь со страху!

- И как же у них - все, стало быть, явственно? И рожки и хвосты видно?

- Ну, а как же еще?

Мирон Мироныч добросовестно думал минут десять, и, когда супруга вновь уже засыпала, кое-как устроившись на правом боку, он объяснял ей серьезно и спокойно:

- Это, наверно, козлы какие-нибудь тебе снились.

Тогда Феона Петровна обижалась и на то, что он ее разбудил снова, и на то, что не поверил в ее опытность, и ворчала:

- Ну вот - что я их, отличать, что ли, не умею?.. Городит черт-те что-о: коз-лы-ы!.. Пусть ты меня такой уж из дур дурой считаешь, однако ж рукавов я еще пока не жую!..

Сам же Мирон Мироныч или совсем не видал снов, или забывал их бесповоротно тут же, как просыпался. Он не хотел придавать значения снам: он находил, что и без снов жизнь достаточно загадочна и требует всегда неусыпных забот и размышлений: где и как, например, обойти? С какой поспешностью отступить? Как и чем отклонить грозящую неприятность: молчаливостью, вежливым ли поклоном, или же положиться на проворство ног?

И когда началась внезапно и грозно мировая война, он присвистнул тихо и сказал озабоченно:

- Ну вот и на тебе!.. Опять война... Давно ли была с японцем, теперь с немцами!.. Хорошего от этой истории я ничего не жду!

Война же лично его не касалась: как раз перед войною в апреле месяце ему исполнилось сорок три года, так что и в ополченцы его взять не могли.

Газет никогда не читал он раньше, не читал и теперь, а в телеграммах, расклеенных на улицах, он сначала удивлялся тому, сколько пленных берут наши армии и сколько орудий и пулеметов. Привыкший иметь дело с жилыми домами, которые большей частью и страховались в их агентстве, он сначала изумлялся: куда же денут такую уйму пленных, например девяносто тысяч?..

Он говорил Феоне Петровне ошеломленно:

- Ты пойми: ведь для них три таких города надо построить, как наш, чтобы их разместить только!

Но уже через несколько дней трех городов оказалось мало, - надо было десять или одиннадцать, а потом Мирон Мироныч потерял даже и счет этим предполагаемым городам.

В их же городе между тем дома как-то сразу перестали строить, и со страховыми делами началась какая-то непонятная странность.

Деньги падали, надо было повышать страховые, а клиенты, махая руками, говорили на это возмущенно:

- Ну вот еще! Что это выдумывать такое зря!

- Однако же, - пробовал объяснить Мирон Мироныч, - лимон вчера жена моя пошла в лавочку покупать, а прибегает оттудова сама не своя, лица на ней нет... "Что ты, Фаня? Что с тобой?.. Или сердце?.." А она: "Ты пойми: два-дцать пять копеек!.." - "Что? Лимон?" - "Лимон! А то что же еще! Ли-мон!.. Тот самый, какому кровная цена пятачок!"

Но на это возражали Мирону Миронычу клиенты:

- Лимоны - они заграничные... И скоро их совсем, похоже, не будет... А страховые конторы - они наши, православные, и никуда от нас они уйти не могут...

Хозяин Мирона Мироныча, которого он называл за глаза принципалом, а в глаза Августом Эрнестычем, страховой агент "Первого российского страхового агентства", важный и плотный старик, хотя и был русский подданный, чувствовал теперь себя как немец не совсем ловко. И когда, подымая кулак и откачивая бородатую лобатую голову, он кричал, блистая очками: "О-о! Мы им покажем, этим немцам!" - то даже и Мирон Мироныч, потупясь, отводил от него глаза.

За год перед войной Август Эрнестович вошел в партию октябристов, и, конечно, в ту же партию записались вслед за ним, чтобы поддерживать его на выборах, все служащие в его конторе: и Семен Сидорыч, и Яков Сергеич, и Мирон Мироныч.

Записавшись в октябристы, последний долго ходил задумчивый, наконец сказал об этом жене.

- И что же, набавка жалованья тебе за это будет? - живо осведомилась Феона Петровна.

Со всех сторон еще раз, но безмолвно, обдумал происшедшее Мирон Мироныч, наконец сказал:

- Дело новое... И ко многому может оно привести...

Однако та война, которая шла и шла, не переставая, оказалась делом еще более новым.

Город Мирона Мироныча хотя и был из очень хорошо запрятанных в лесные дебри, однако ж к осени пятнадцатого года дохлестнули и до него беженцы из Галиции, из Польши, из Белоруссии, и на улицах зазвучала речь, до того совершенно неслыханная для четы Гуржиных, и появились непривычные для глаз черные вздутые муаровые картузы, смушковые высокие шапки, белые войлочные шляпы и много всякого, - и в городе стало заметно теснее. Замелькали и команды пленных австрийцев...

- Была я на кладбище, - рассказывала Феона Петровна мужу, - мамашу поминала, как ей теперь ровно двенадцать лет смерти, и стоит там один хохол, - дите похоронил, - стоит и сам ругается: дорого с него взяли - пять рублей могилку детскую выкопать... "А ты, говорю ему, дядя, взял бы да сам выкопал, как ты с землей обращаться умеешь..." А он на меня как гаркнет: "Хиба ж у нас от така земля?.. Я на цию зэмлю и плювати нэ хочу!.." Вот они какие беженцы называются!

А Мирон Мироныч говорил опасливо:

- Нынче к нам еще двое поляков наниматься приходили, чтобы в конторе писать... Каждый день ходят! Каждый день ходят!.. Теперь за место всеми зубами держись, а то возьмут и вырвут!.. Август Эрнестыч приказал себя Антоном Эрастычем звать... Говорит будто это - одно и то же... Мы зовем Антон Эрастыч, - что ж... Язык не отвалится... И прежде явственно он подписывался Кесслер, а теперь по подписи как будто Киселев он выходит... Русскую рубашку с косым воротом и петушками вышитую надел...

Подполковник Мордухай-Болтовский в первые же месяцы войны был мобилизован, и куда-то угнали его в ополченскую дружину, так что трехшерстный кот, ставший теперь очень важным и ленивым, совсем уж не получал щелчков.

Яков Сергеич и Семен Сидорыч иногда еще досаждали Мирону Миронычу тем или иным, и соответствующие коты соответственным образом страдали.

Кукла же разжирела, как и ее хозяйка, очень взлохматела, много спала на мягком стуле и оравнодушела ко всему на свете.

Но вот вдруг в конце февраля царь почему-то не захотел больше править Россией и отрекся, и в первый раз за всю жизнь Мирона Мироныча стала Россия без царя.

- Что же это такое?.. Как же теперь будет? - воззрилась на мужа Феона Петровна, принеся ему страшную новость с базару, так как Мирону Миронычу нездоровилось и он уже два дня не ходил в контору.

Он выслушал новость эту ошеломленный, но даже и сомневаться в ней не стал: он только захлопал беспомощно глазами, и в раскрытый рот его, перескакивая через утлые усы (бороду он брил), вдруг потекли крупные слезы.

Когда же он получил возможность говорить, он сказал жене укоризненно, веско и веще:

- А ты еще пилила меня тогда, зачем я за шесть целковых крест чугунный купил!..

Все это показалось Феоне Петровне до того необъяснимо ужасным, что и она заплакала и шлепнула тяжкой ладонью Куклу, спавшую в это время на ее супружеской кровати: не дрыхни, подлая, безмятежно, когда такое настало!

Царя так и не оказалось, полицейских тоже сняли, но страховое агентство еще кое-как скрипело, и даже вместо невнятного "Киселев" опять появилось на бумагах принципала довольно отчетливое "Кесслер", и когда в имени-отчестве его стали сбиваться опять на прежнее, он уже не поправлял...

Он говорил теперь раскатисто:

- В данное время, господа, - раз царя нет, - то скорый и почетный должен быть мир!.. Скорый и почетный... и... и... и вечный!.. Мировой пожар скоро будет потушен, это знайте!

И, передавая эти слова жене, Мирон Мироныч добавил полушепотом:

- А Яков Сергеич, от большого-то ума, возьми да и спроси после этого: "А какое же агентство будет по этому пожару убытки платить?" Ведь вот же неймется человеку!.. Ах-ах-ах! Август Эрнестыч на него только глянул, а сказать ничего не сказал... За подобный вопрос, если теперь так все переменилось и войну до победного конца объявили, он ведь его может с места долой!.. Ясно, что платить немцы будут!.. Наши уж на них так в наступление и рвутся!..

Но потом, когда густо и неудержимо повалил солдат с фронта домой, а мужики начали жечь барские усадьбы, Мирон Мироныч загрустил. Походит-походит по комнате, остановится вдруг и скажет громко: "Викжель!.." Потом опять зашагает из угла в угол.

Однажды он даже купил газету и сначала прочитал ее всю про себя, потом начал читать ее снова и вслух Феоне Петровне.

К тому, чтобы Мирон Мироныч говорил очень долго подряд, хотя бы и читая вслух, она не привыкла; больше того, ее пугало это, и она все норовила улизнуть от него куда-нибудь по хозяйству. Но он неотступно двигался за ней и читал: она на кухню - и он на кухню; она в сарай - и он в сарай... Так что взмолилась она наконец: