жизни, которое заключается в страшной превышающей человека целостности и бессмысленности мира, у которого нет цели и замысла. Ницше высказал идею, что у истории нет цели, в мире нет абсолютных ценностей, а существование человека абсурдно. И в этом состоит оборотная сторона трагичности жизни: человек – это не жертва, а активный герой, который должен сам волевым образом создавать смыслы. Выходит, позиция человека в качестве наблюдателя неадекватна миру, суть его жизни заключается в активном действии, а не пассивном замирании перед вещами или их умосозерцании. Эта мысль Ницше воплощена диалогах «чинарей».
«Чинари» ставили задачу пересобрать художественный язык так, чтобы адекватно отразить бессмысленную реальность, ведь классический язык поэзии и литературы ошибочно принимал мир за разумное осмысленное место. В своей декларации близкие по духу «чинарям» обэриуты обозначили себя как «творцов не только нового поэтического языка, но и созидателей нового ощущения жизни и её предметов»[19]. Липавский и прочие «чинари» с помощью литературных экспериментов искали способы пробиться к доязыковому миру.
Липавский сопротивлялся рационализации благодаря художественному приему смотреть мимо антропоцентрической «нормы», как в «Трактате о воде». Все описываемые существа не укладываются в норму – они рассмотрены под смещенным углом, все расползается и видоизменяется: официанты подобны ангелам, женщины – цветам. Липавский берет за точку отсчета случайные предметы в момент наблюдения за происходящим: «Рыба не знает, что она движется, когда работает плавниками. Она думает, она загребает назад океан. Или – думает она – я меняю плавниками вид океана»[20]. Взгляд направлен на вещи не из человеческой позиции, а из случайных точек: «Во всяком случае, счастье в сыпучих и зыбких средах. Говорят, когда у муравьев большой праздник, они взбираются на крутую песчаную горку и скатываются с нее. И почему собака в восторге переворачивается на спину и машет в воздухе всеми четырьмя? Я думаю, что это неплохая коммерческая идея – устроить сеновалы при курорте»[21].
Липавский, стремясь найти новые подходы к языку, заинтересовался методом свободных ассоциаций, предложенным Фрейдом. По мнению психоаналитика, на самом деле ассоциации не являются свободными, так как они производятся бессознательным. В то время как Фрейд использовал этот метод для работы с оговорками, снами и нелогичными текстами, чтобы ослабить контроль сознания и получить доступ к бессознательному пациента, Липавский применял приемы психоанализа, чтобы проникнуть в мир за пределами языка. Он пришел к выводу, что все субъективное на самом деле является объективным: «Субъективного не существует, всякая ассоциация признак действительного сродства вещей, и на ассоциации и метафоры нельзя ссылаться, их следует объяснять, сводить к действительным связям»[22].
Липавский в своих философских размышлениях, математических расчетах и схемах вводит свободные ассоциации, что делает его тексты похожими на логическую аргументацию, но основанными на субъективных произвольных связях. Он считает, что эти связи не менее точны, чем рациональные умопостроения. Например, в его рассуждениях о головокружении: «Если спросить, что такое головокружение, то ответ будет: это когда все начинает вертеться вокруг тебя и качаться под тобой. Но этот ответ не верен»[23].
Липавский деконструировал устоявшиеся связи между словами и вещами в нашей культуре и перестраивает их, создавая новые смысловые комбинации. Например, он применял сократический подход, чтобы исследовать широко известное явление – головокружение – и показать, что мы испытываем его, но не знаем, что это на самом деле. Липавский использовал различные логические операции, такие как проблематизация объекта, сравнение, выявление причинно-следственных связей, различие концепций и установление общих отношений, чтобы представить нам знакомое явление с новой, неожиданной стороны.
В «Исследовании ужаса» он обратил внимание на особенность ощущения вращения, которое может возникнуть без физического вращения, а также на иллюзию наличия физического вращения в состояниях, например, сильного опьянения и дурноты. Головокружение представляет собой специфическое психическое ощущение вращения. Далее Липавский отметил, что вращение может быть направленным или неопределенным, а головокружение относится к последнему типу: «Мир был зажат в кулак, но пальцы обессилели, и мир, прежде сжатый в твердый комок, пополз, потек, стал растекаться и терять определенность. Потеря предметами стабильности, ощущение их зыбкости, растекания и есть головокружение»[24].
Текст «Головокружение» – результат горячей творческой практики, основанной на деятельностном подходе: мир не является чем-то предопределенным во внешних источниках знания, таких как книги, энциклопедии или чужие знания. Его нужно выстраивать самостоятельно с помощью мышления, завязывая смысловые узлы самостоятельно.
Как писал Друскин: «Понять бессмыслицу нельзя: понятая бессмыслица уже не бессмыслица. Нельзя также искать смысл бессмыслицы; смысл бессмыслицы – такая же, если не большая, бессмыслица»[25]. «Чинари» отыскали способ выразить мир по ту сторону разума – с помощью иероглифического мышления: «Искусство отличается от природных ритмических состояний тем, что оно создает иероглифы»[26]. Писатель становится мигрантом в «соседний мир», закрытый логическим мышлением. Друскин привел пример иероглифа Липавского: «Листопад – его собственное значение – биологическое; несобственное – ощущения – чувства – мысли, вызываемые в нас этим биологическим явлением, когда мы его наблюдаем: жизнь – смерть – рождение новой жизни (осенний листопад неявно предполагает возрождение дерева весной), смена человеческих поколений, исторические периоды и круговороты»[27]. Задача «иероглифического письма» – убрать из вещи привнесенное время и увидеть его связь с довременным исходным миром. Иероглиф уменьшает разрыв между человеческим и «соседними» мирами, относящимися к алогичной и внечеловеческой действительности. Иероглифическое мышление позволяет стать путешественником в неантропные «соседние миры»: «Мы пытаемся понять тот голос, которым свободно и ясно говорит природа. Она говорит травой и листьями: да, я существую как одна волна. Она говорит и поет желтым цветом: я – срез, я – пластинка. ‹…› Мы составляем как бы маленький словарик, изучаем лица и выражения всех вещей»[28].
Рубрика четвертая – ужас
Представления об ужасном отражают мировоззренческие структуры общества, которые размечают реальность, в которой мы живем. С самых древних времен в сознании людей закрепилась идея о том, что вещи имеют свой порядок в мире, и в любой такой системе ужас и отвращение вызывают предметы, нарушающие символический порядок или намеревающиеся на это. Липавский выразил общепринятую мысль об ужасе: «Всякий ужас есть ужас перед неопределенным»[29]. Если страх интенционален – нас пугает всегда что-то конкретное, – то ужас безъобъектен, его всеохватность нашего сознания заключается в том, что он подрывает наши мировоззренческие основания. Сартр полагал, что человеческое сознание непрозрачно, ведь оно «замутнено» человеческими чувствами и ассоциациями. Он называл это «экзистенциальными настроениями», через которые человек создает связь с окружением и выстраивает картину мира. Исходя из этого, возникает вопрос: не сам ли человек со своим сознанием порождает созерцаемый им ужас? Безусловно, Липавский – это антропоцентрически мыслящий писатель, и в «Исследовании ужаса» он на различных примерах рассуждал об ужасном, и все это многообразие можно свести к одному – ужас вызывает все то, что мыслится как нечеловекоразмерное – все то, что противоречит человеческой нормативности. Например, телесные формы, которые отличаются от привычных: «В списке животных, вызывающих ужас, почти все – безногие или многоногие»[30]. Липавский упоминает паука, спрута («мускулистый и злобный морской паук»), краба («обросший панцирем паук»), а также тараканов, многоножек, сколопендр, клопов, вшей, а также гусениц, червяков, змей и прочих представителей профицитарных или дефицитарных тел.
Если первый вид ужаса, смешанный с отвращением, знаком многим, то вопрос, почему сексуальность стала областью, в которой эротические образы смыкаются с ужасом, требует отдельных объяснений: «В человеческом теле эротично то, что страшно»[31]. Под влиянием психоанализа «чинари» амбивалентно относились к чувственной любви в целом и к интимной стороне жизни, что стало их характерной чертой. Яков Друскин был одним из тех, кто читал и переводил Фрейда, Хармс в своих записях упоминал фрейдистские труды, Липавский написал «Сны» под влиянием работы Фрейда «Толкование сновидений», где писал о неоднозначных отношениях к членам семьи, в частности отцу, вызывающим «смесь ненависти и нежности к нему»[32]. Фрейд толковал сон как поле действия бессознательного, чья движущая сила – это сексуальное желание.
Сексуальность связана с первородной стихийной
