Читаем без скачивания Лоредана - Лауро Мартинес

Наш отец приглашал монахинь, которые учили нас с Квириной читать и писать, а одна наша тетушка, которая обожала числа, прекрасно показала нам, как вести счета. Это было очень интересно, я с радостью занималась этим, но что до книг, мы читали по большей части религиозные сочинения, такие как «Цветок Добродетели», «Зеркало Креста» и еще что-то о хорошем поведении, а потом какие-то безвредные повести и стихи. Я говорю вам обо всем этом, чтобы показать, как мое представление о добродетели, словно математическая задачка, постепенно свелось у нас к той простой мысли, что мы должны блюсти наши скрытые сокровища. Уже тогда я спрашивала себя: неужели это все, что они имеют в виду, когда говорят о добродетели и целомудрии? Я знаю, эти мои слова о срамных местах вульгарны, но мне все еще горько, ибо позже, после моего ужасного замужества и после того, как я начала думать по-настоящему, я стала понемногу понимать, что девушек держат в неведении, что они совершенно невинны и ничего не умеют, разве только шить и наряжаться, сплетничать и командовать прислугой, да делать то, что им говорят. Зачем с нами так поступают? Девушкам тоже надо кое-что понимать. В юности я знала слишком мало, чтобы чувствовать недовольство, и я слишком боялась отца, была слишком почтительной (что, в общем, одно и то же), чтобы задавать вопросы. Но вот сейчас я подумала, вы ведь можете решить, что мне все это внушил брат Орсо. Нет, мы никогда не говорили о таких вещах, никогда. У нас было так мало времени, Боже мой, что хочется рыдать. Мне придется ненадолго прерваться.

Теперь я собираюсь написать о постыдном случае из моей жизни, который объяснит вам в точности, что я имею в виду, когда говорю о том, что мы невинны и неопытны, а ведь из невинности может родиться и грех. Мы с Квириной обычно ходили к исповеди по субботам каждые шесть-семь недель; до того, как умерла матушка, мы ходили с ней и с горничной, затем с нашим отцом сиром Антонио, а потом просто с двумя служанками, потому что отец стал очень занят. Я думаю, священник только и ждал, чтобы мы пришли к нему только со служанками, потому что однажды в субботу, примерно через год после того, как у Квирины обнаружили дефект (да, должно быть, прошел год или чуть больше), пришла моя очередь исповедоваться, а вы знаете, что обычно говорят на исповеди девушки в этом возрасте – всякие пустяки о том, как они на кого-то рассердились или обиделись. Итак, закутанная почти до самых глаз, во всех покрывалах и головных уборах, как и положено девушке моего положения, я прошла на обычное место, преклонила колени и начала говорить. Был тихий день, и в той части церкви никого не было, кроме Квирины и двух наших горничных, которые стояли позади на некотором расстоянии. И вот что произошло. Я исповедовалась священнику уже не помню в чем, как вдруг, не произнеся ни слова, не издав ни звука, отец Людовико – так его звали – сунул мне в лицо некий предмет, какого я раньше не видела. Он был прямой и торчал прямо в мою сторону. Я была так напугана, что мое горло сжалось, как кулак. Я пыталась что-то сказать, думаю, я хотела закричать: «Нет», – но не смогла, я стояла на коленях, а он, проворно, словно ящерица, сунул эту штуку мне в руки, которые были сложены для молитвы, и из нее что-то брызнуло мне на руки и на грудь. Я не поняла, как это произошло, хотя эта штука была прямо перед глазами, так что я видела ниточки сосудов, и складки, и маленький глазок посередине. Затем он прорычал: «Теперь иди, хе-хе, но если ты скажешь хоть кому-нибудь, будет скандал, а ты ведь не хочешь новых скандалов в своей семье?» Он уже прятал свой предмет под рясой, между волосатых ног, кусая губы и хмурясь, словно ругал кого-то. Мне будто дали пощечину, я поднялась смущенная и сердитая, нет, это мне сейчас так кажется. Тогда все случилось так быстро, что у меня не было времени сердиться. Я была потрясена и испугана, и я поплотнее закуталась в накидку, чтобы спрятать его дьявольскую жидкость, и поспешила домой, а Квирина и служанки плелись позади. Мне пришлось смывать эту клейкую массу с ладоней и с накидки, и мне казалось, что мои руки в грязи, и я потом ненавидела эту накидку, потому что она вызывала во мне стыд, и до сих пор я вижу, как оттираю в холодной воде эти гнусные пятна.

Благочестивая Квирина и служанки так никогда и не узнали, что случилось, я никому ничего не сказала, но заявила Квирине, что не пойду больше на исповедь к этому животному, отцу Людовико. Я не назвала его животным, просто сказала, что мне не нравится, как он со мной обращается, что от него дурно пахнет (это было правдой) и что я хочу найти другого исповедника. Она обвинила меня в том, что я слишком привязана к земному миру (какое значение имеет запах?), но в конце концов отвела меня в другую церковь неподалеку, но не сомневайтесь, с тех нор я остерегалась священников, я очень долго думала о низком поступке того человека, о том, что я должна была бы сделать, но все же молчала, меня слишком пугала мысль о скандале. В пятнадцать лет я должна была думать о браке и своем будущем, какой у меня был выбор? За кого меня выдадут замуж – и когда, о Боже, когда? – вот все, о чем я думала, так меня воспитали, не могла же я пойти к моему отцу с отвратительным рассказом о священнике, сунувшем свой член мне в лицо, да и что он мог сделать, лишить этого человека прихода или выгнать его из города? А как об этом молчать? Послушайте, грех свершился, поступок отца Людовико наполнил меня страхом и тайным стыдом. Я рассказала об этом своей кузине Полиссене – вы с ней уже познакомились, – которая к тому времени уже была в монастыре Сан-Дзаккария, и она была потрясена, но посоветовала мне молчать. История с Квириной еще была у всех на устах. Этот отец Людовико, конечно, знал, как проделать свое дело, и Полиссена сочла, что рассказ об этом не принесет мне и нашей семье ничего хорошего, что бывают вещи и похуже, как, например, совокупления священников с мальчиками. Мне пришлось спросить у нее, что это значит, и ее ответ удивил меня, почему-то она всегда знала больше, чем я, о том, что происходит в мире, хоть и была монахиней.

Этот поступок отца Людовико, в котором я, естественно, никогда не исповедовалась (как я могла рассказать такие вещи одному священнику о другом?), научил меня держать язык за зубами. Ты просто живешь, словно ничего не произошло, иначе ты сделаешь хуже себе и своей семье, но позже, увы, слишком поздно, я поняла, что это было началом моего падения, потому что научило меня хранить в себе неисповеданный грех, а такой грех может превратиться в страх или стыд, который становится интересным, который привлекает тебя. Вы понимаете, о чем я? Если бы я разоблачила отца Людовико (но как же скандал? Стал бы он сам молчать? Он, конечно же, все бы переврал), я бы, возможно, забыла об этом низком поступке навсегда, но вместо этого я размышляла о нем, и мысли мои нет-нет да и возвращались к тому предмету с проступающими венами.

Но, слава Богу, у меня было много других мыслей, я стала больше читать и встречаться с людьми. На вечерах у моих кузенов мужчины смотрели на меня, мы танцевали и иногда потихоньку пожимали руки, особенно с привлекательными молодыми людьми, которые на это отваживались, но говорили мы мало, потому что мой отец и тетки всегда были неподалеку, а подобные разговоры – не дело, когда твой отец подыскивает тебе мужа и ты еще не знаешь, кто им станет. Но все же я жалела, что вижу некоторых юношей лишь дважды в год, и мне было стыдно за те глупости, которые я произносила, когда удавалось обменяться парой слов. Это были детские разговоры, но ведь я и была ребенком, как и все девушки, которых я знала, кроме Полиссены, которая была в монастыре и на три года старше меня.

Конечно, случилось несколько историй, не очень важных, иначе я написала бы о них, но я расскажу вам только об одной, чтобы вы представили себе все остальные. Один рыжеволосый молодой господин, очень дерзкий, наш дальний родственник, четырежды пытался передать мне письмо, причем один раз в церкви, когда я уходила с Квириной и служанками. Но я и не притронулась к письму и всегда отворачивалась от этого господина. Я слышала, что он хороший человек, может так оно и было, но с его стороны было нечестно передавать мне письма, я знала это, потому что нас часто предупреждали об этой уловке. Никогда не принимайте писем. Письмо может содержать только опасность или бесчестие для молодой женщины, поэтому нам запрещено принимать послания, это ловушка для нашего целомудрия. Позже я слышала, что тот рыжеволосый господин хотел на мне жениться и что его семья через другую семью просила об этом моего отца, но сир Антонио не хотел иметь с ними ничего общего: они были не в чести во Дворце, и он никогда мне не говорил ни слова, я услышала об этом только через год от Полиссены, и я знаю, что другие семьи тоже были заинтересованы в браке, но ведь это было не мое дело, так ведь? Подумайте, как мало я знала в то время, так что же я могла сказать о такой важной вещи, как замужество?