На другой стороне дома дорога в Алмору, проходящая у границ имения, отделяла нас от долины Бхумиадхар, лишая открывавшийся пейзаж интимности. Вид здесь был темным и полным секретов. Толстые дубы и сосны закрывали дорогу к подножию долины; немногочисленные дома и террасы тесно обступили ее и были почти не видны из дома. Дорога шла из самого сердца долины, поэтому иногда на ней встречались дикие животные, в особенности пантеры.
Этот вид наполняет меня невероятной меланхолией песен Мохаммада Рафи. Все было бы превосходно, если бы запись саундтрека не была так испорчена: каждый раз, как вы начинали погружаться в соблазнительную темноту долины, ревущий грузовик закрывал вид и портил настроение. Порой, когда дождь только что закончился, туман был похож на отдельные хлопья из пуха, а вечернее солнце освещало все под определенным углом, долина Бхумиадхар становилась красивей долины Джеоликоте. Но это бывало очень редко.
Окончательно замерзнув, я спустился по каменному поребрику с террасы в кухню, Я стучал по покореженной сосновой двери до тех пор, пока щеколда не открылась, вошел, зажег газ и поставил кипятиться воду в кастрюле. Позади меня бродила Багира. Ракшас, не предполагая, что мы так рано проснемся, еще не пришел из флигеля. Я был рад этому. У меня не было настроения добродушно обмениваться с ним шутками или слушать, как он поет свои бхаджаны.
Оказавшись в обшитой досками части дома, я задержался у столовой, чтобы глаза привыкли к темноте, затем остановился в обветшалой гостиной, где было еще темнее. Потом, осторожно ступая по песку на неоконченном полу, я нашел дорогу к лестнице. Я поднялся на скрипучую третью ступеньку лестницы, четвертую, пятую, перешагнул через сломанную шестую, на цыпочках прошел по залу наверху и мимо веранды, затем тихо толкнул дверь в нашу маленькую комнату.
Старый сундук из гималайского кедра — центр хаоса — стоял у дальней стены, темный и неподвижный, богатое дерево билось в медных ремнях, открытый сверкающий замок висел на его лице.
Физз все еще спала, натянув на себя большое покрывало. Видны были только ее нос и лоб — остальное было спрятано под одеялом и волосами. Пол здесь был бетонный — незаконченный, неотполированный — и мы выбрали эту комнату, потому что могли делать здесь все, что хотели, днем и ночью, не заботясь о том, что половицы могли заскрипеть и разнести звуки по дому.
Я бесшумно двигался по комнате, раздвигая занавески и выравнивая складки.
Она проснулась, когда я надевал свитер, и, протянув руку, сказала:
— Куда ты? Иди сюда, пожалуйста.
Я подошел и поцеловал ее протянутую руку.
— Я вернусь через минуту, — пообещал я, — чай на плите.
Но я не вернулся. Я налил себе большую чашку крепкого сладкого чая, взял пачку печенья и вышел через заднюю дверь, прошел по каменной дорожке и оказался на террасе. Мне отчаянно нужно было прочистить голову. То, что происходило со мной, казалось мне нереальным. Если я быстро не разберусь с этим, это разрушит мою жизнь. Еще одна такая ночь, как сегодня, и я погиб.
Внезапно я почувствовал необходимость увеличить расстояние между мной и Физз. Я поднялся на следующую террасу, самую высокую точку дома, где восемьдесят лет назад установили цистерну с водой и откуда можно было увидеть верхнюю часть Найнитала, который раскинулся до выступающих шпилей и красных крыш школы Святого Джозефа. Мы поставили здесь скамейку из красного камня кота, после того как обнаружили это место. Она была достаточно широкой, чтобы на ней могли лечь два человека и смотреть в открытое небо. Скамейка была влажной от ночной росы, поэтому я присел на нее на корточках, обхватив колени.
За пятнадцать лет я еще не был так далеко от Физз. Даже во время наших худших ссор, грозящих расставанием, страсть и желание выжили. Безумие никогда не покидало нас; оно удерживало нас вместе. Даже когда мы погружались в обиженное молчание, наши тела разговаривали друг с другом, и легкое прикосновение могло разжечь безумие, и тогда обида забывалась.
Однажды в гостях у ее тетушки, когда мы провели два дня в молчании (причины ссоры всегда были неясные и тривиальные), мы столкнулись друг с другом в ванной, куда зашли, чтобы помыть руки перед обедом. Запах ее кожи, взгляд в зеркало, и мы бросились целоваться. В одну секунду я прижал ее к двери, одной рукой держась за задвижку, другой за застежку на ее джинсах, пока она жевала мои губы с сумасшедшим голодом. Как всегда, мы словно складывали паззл: мокрое и твердое, плоть и волосы, любовь и желание.
Когда мы спустились обедать, желание вернулось — такое же острое и твердое, как нож в руках ее тети, разрезающий манго. Мы молча бросились домой. В этот раз паззл был решен, сложен и разложен много раз, и мы поднимались на вершину, падая по другую сторону. Насыщение.
Но теперь происходило что-то, от чего мурашки бежали по моей спине.
Я отправился в это путешествие с трепетом — путешествие, которое за последние два года было моим любимым путешествием в мир. Там были и страх, и желание, когда мы отъехали от Дели. Последние две поездки были такими странными, такими странными, что я даже не мог озвучить для себя, что происходит, тем более рассказать кому-нибудь. После последней я разрывался между желанием вернуться и не приезжать сюда никогда. Поэтому я предоставил Физз сделать звонок.
Всю дорогу я был слишком погружен в свои мысли; когда мы сидели за завтраком в Шер-е-Пенджаб, в дхабе Биласпур, Физз спросила: «Тебя что-то беспокоит?»
Я вспомнил старую шутку:
— Я думаю, он умирает.
— Я поговорю с ним, — пообещала она.
— На хинди, — сказал я, — тебе придется говорить с ним на хинди. Это индийский пояс.
Она сказала, что он не понимает хинди — это слишком для старого Езры.
Мы засмеялись.
Но я вовсе не был уверен в успехе. Вчера с приближением ночи во мне начала расти смесь ужаса и желания. Физз, ухаживая за своими молодыми деревцами, ничего не заметила, даже тогда, когда мы пошли в постель после двух порций теплого виски.
Мы устали. Была тяжелая пробка в Мурадабаде, и мы стояли на обоих железнодорожных переездах. Физз обняла меня, положив голову на мою левую руку и уткнувшись лицом в мой подбородок.
Когда я не обнял ее, она сказала:
— Ты хочешь, чтобы я поговорила с ним? Ты знаешь, что я могу поговорить с ним на хинди!
Я ничего не ответил, уклончиво усмехнувшись, и она уснула, прежде чем успела сделать еще один вздох. Я лежал без сна, наблюдая за тем, как последние лучи солнца отражались от гор. Вскоре освещенной осталась только дуга обсерватории, и сквозь окна были видны квадратики неба, усеянные мигающими звездами. Время от времени раздавался стук козодоя, обитателя кустов лантаны, заполнивших площадку террасы внизу дома. Я однажды провел много часов, гуляя среди кустов и пытаясь обнаружить его, но он свил себе гнездо где-то очень глубоко.
