Байкер-металлист гудел спокойно, даже участливо: мы, мол, тут живем, добрый человек, и ты жить будешь.
Раздвоившись, сознанием на созерцание древнеримского артефакта и вербальный контакт, Илья чуть успокоился и решил обернуться.
Хрена вам - байкер! Латник-колъчужник. На куртке кованые бляхи, в руках копье.
Бородища до глаз. Глазки маленькие, хитроватые, но сочувственные - Где я? - язык заплетался, руки, на которые попытался опереться, дрожали. Илья на всякий случай привалился к плите, после чего, повторил более внятно:
- Где я?
- Город Дит.
- Тот самый?
- Тот не тот, не ведаю. Называется так. А что, почему - неизвестно. Назвали и ладно. Ты идти-то можешь? А то некоторые с увечьями пребывают. Рука, там, нога, голова…
Илья ощупал себя. Вроде ничего не болит. Не болит? А как же борт грузовика?
Всмятку должен был растереть, в кровавый мазок по штукатурке. Однако, голова, руки, ноги на месте. Он пополз вверх, опираясь спиной о камень. Ноги тряслись позорно-крупной дрожью. Прошло некоторое время, пока он на них утвердился. Но при попытке перешагнуть, носок ботинка зацепился за бортик. Илья, кувыркнувшись, аккуратно пришел на грудь широкому как плетень "байкеру". В нос шибануло запахом кожи, мочи, пота, земли и тины.
Вместе с запахом опять накатила дурнота. До мельтешения в глазах, до телеэфекта; попросту от невозможности всего происходящего. Только минуту, мгновение назад была слегка опостылевшая, но такая привычная, нормальная жизнь. Грузовик-убийца сейчас показался Илье роднее человека, пахнущего землей и тиной.
Рывок оказался настолько неожиданным и сильным, что страж сплоховал: споткнулся, разжал руки, мало не перелетев, за бортик каменной лохани.
Илья побежал. Замелькали дома. Стена сменилась тусклым просветом. Он юркнул в переулок и наддал. И опять: стены, темные провалы окон, двери… поворот, еще поворот. Бешено колотящееся сердце, отбивало ритм ногам. Легкие хрипели на пределе: вдох, вдох, еще вдох…
Тупик! Илью окружали серые, сложенные, из плохо тесанного камня, стены. Слева чернел старыми досками притвор. Последним усилием, задыхающийся человек, кинул себя на дверь и замер распластанной бабочкой.
А за спиной уже, одышливо, сипел страж. Не сразу нагнал. Трудно гоняться плотному коротышке за длинноногим, жердястым Ильей.
Когда гипоксическая чернота немного рассеялась, взгляд наткнулся на шляпку гвоздя: широкую, без обязательного рифленого следа промышленного штампа. Рядом еще один. Ковали вручную. Илья потрогал - железо оно и есть железо - и, не оборачиваясь, задал свой самый главный вопрос:
- Я в Аду?
- Эк, куда хватил! - Преследователь повеселел, заперхал. Смеялся так. - Итъ, почти все про Ад-то спрашивают. Да ты не стой, садись вон на приступочку. Бежать-то больше не будешь?
Илья мотнул головой.
- А и не надо. Возьмем заречную Игнатовку или остров Крюковку. Говорил я уже про них. Только там много хуже чем у нас.
- Ты погоди, - перебил Илья стражника, который устроился рядышком на каменной колоде. - Город ваш где? Где находится?
- На земле. А как звать не знаю.
- Кто-нибудь знает?
- Неа.
- Сам ты как сюда попал?
Стражник крякнул, помолчал. Илья сгорбился, в ожидании ответа.
- Мы с отцом в Полоцк шли. Две подводы, людишек человек десять, может больше, не помню уже. Замешкались на болоте. Гать там. Я в сторону от торной дороги отошел.
Оборачиваюсь и будто издали вижу: люди мелкие как мураши копошатся. На меня никто не смотрит. Потом пропали. А я тут оказался. Ровно помер и воскрес.
Сначала тоже помстилось: в подземном царстве, у Трехглавого. Ан, нет! Солнце светит. У Трехглавого какое солнце? Деревья хоть и не наши, а головами вверх растут. Люди как люди, только разные.
- У вас одинаковые были? - машинально спросил Илья.
- Не так. И у нас конечно: поляне, древляне, полочане, печера, весь, чухна белоглазая. Здесь по другому. Друг друга не понимают. И у нас полянин с хазарином не сговорятся. Так толмача найдут. А здесь речь вроде понятна… а не понятна.
Господи! Что за хренотень навел, Ты, на несчастного раба своего? Понимают, не понимают… а ведь и я не понимаю! То есть каждое слово по отдельности - да. А смысл ускользает.
Следующий вопрос вылетел по инерции:
- Правил у вас кто? Царь, князь, исправник? Армия? Законы?
- Не ведаю что такое армия. А правили: в Киеве Асколъд, в веси у нас отец мой, в Новгороде - не помню. Там только-только нового посадника крикнули.
Перед Ильей была четкая и занимательная как рисунок душевнобольного картина - масса продуманных деталей и полный смысловой абсурд. Дохристианская Русь!
Аскольд и Дир, Рюрик где-то на подходе. Или - уже? Не помню. Вещий Олег отмстил неразумным хазарам… а тут я к ним. И что с этим со всем теперь прикажете, делать?!
Жить, робко трепыхнулось тело. Нет! завопил, плавящийся от напряжения мозг.
Только вот час назад фантики от презервативов в глаза лезли, тинэйджеры на мосту целовались.
Бежать! Бежать…
В неведомую Игнатовку? В Крюковку?
К старому римскому колодцу! Разлететься о камень, долбануть головой холодную твердь: пусти обратно, под удар бампера.
- Вернуться как? - едва выговорил Илья онемевшими губами.
- На площадь?
- Нет. Туда, откуда пришел.
- Не получится. Камень-то, на котором человек проявляется, даже своротить пытались. Ничего за ним нет. Раньше водяная жила была, да высохла. Не раз его ворочали. Городской совет так приговорил: к камню стражу приставить, чтобы, значит, не допускать разора. То есть, не городской совет, конечно, а нашей слободы.
- Игнатовка, Крюковка. А ваша, как называется?
- Название, эва, много раз менялось. Борисовкой, Пучиной, помню звали, Скуратовкой, потом Томазовкой, Симоновкой, потом много еще как. Однова Ленскими горами нарекли.
- Может Ленинскими?
- Ага, ага. Дитлаг был. Еще Эль…не выговорю. Это, когда ромеи да арабцы один за одним пошли.
- Сейчас-то как зовется?
- Решили по имени слободского головы название давать. Стало быт сейчас - Алмазовка.
За разговором жуть и темная душная пелена немного отпустили. Слегка понужаемый стражем, Илья поднялся. Они двинулись в сторону площади, с которой началась жизнь Ильи Николаевича Донковича /если оно - жизнь/ в городе Дите.
Площадь, по трезвом рассмотрении, оказалась совсем маленькой. Посередине пыльным монументом торчал колодец, в плиты которого стучи, не стучи - бестолку. Оттуда они свернули в широкий пролом между домами, за которым начались щели и повороты.
Улочки петляли и загибались до ощущения, что топчешься на одном месте. Илья уже решил, что его специально морочат, когда очередной переулок вывел к перекрестку.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
