Читаем без скачивания Книготорговец из Кабула - Осне Сейерстад

Никто не хотел верить, пока Султан не показал фартук и сласти, что жених получает от родителей невесты в знак помолвки.

Шарифа плакала двадцать дней напролет. «Что я тебе сделала? Какой позор! Чем я тебе не угодила?»

Султан попросил ее взять себя в руки. Никто в семье не поддержал его, даже сыновья. Но никто не осмеливался возражать. Воля Султана превыше всего.

Шарифа была безутешна. Больнее всего ее задевало то, что избранница мужа неграмотна, даже одного класса школы не окончила. Сама Шарифа имела диплом учителя персидского. «Что есть у нее, чего нет у меня?» — всхлипывала она.

Султан не обращал внимания на слезы жены.

Никому не хотелось приходить на празднование помолвки. Но Шарифе пришлось мужественно проглотить стыд и нарядиться для вечеринки.

«Я хочу, чтобы все видели: ты согласна и поддерживаешь меня во всем. В будущем мы все будем жить под одной крышей, и я должен показать, что мы рады Соне», — объявил муж. Шарифа всегда подчинялась его воле, вот и теперь, когда дошло до самого страшного, что только могло случиться с верной женой, она отдала его другой. Он даже потребовал, чтобы именно она надела кольца им с Соней на пальцы.

Двадцать дней спустя помолвка была торжественно отпразднована. Шарифа изо всех сил старалась ничем не выдать своего горя. Ее родственницы со своей стороны делали все, чтобы ей это не удалось. «Какой кошмар! — говорили они. — просто отвратительно с его стороны. Ты, наверное, ужасно себя чувствуешь».

Через два месяца после помолвки, накануне празднования мусульманского Нового года, сыграли свадьбу. Но на свадьбу Шарифа не пришла.

«Я не могу», — сказала она мужу.

Родственницы поддержали ее. Ни одна не купила себе к свадьбе нового платья, и ни одна не накрасилась так, как полагается на большой праздник. Прически у них были самые простые, а улыбки натянутые — в знак уважения к отвергнутой жене, что больше не будет делить постель с Султаном Ханом. Это станет уделом юной, перепуганной невесты. Но все они будут жить под одним кровом, пока смерть не разлучит их.

Костер из книг

Промозглым ноябрьским вечером 1999 года кольцевая развязка у Шархай-э-Садарат в Кабуле несколько часов была озарена веселым костром. Вокруг толпились дети, и красные отсветы пламени играли на их забавных чумазых мордашках. Уличные мальчишки спорили, кто осмелится подойти к огню ближе всех. Взрослые лишь украдкой поглядывали на пламя и спешили пройти мимо. Так было безопаснее. Потому что любому становилось ясно: огонь разожгли не уличные сторожа, чтобы погреться, это костер во славу Божию.

Вот съежилось в огне и превратилось в пепел платье без рукавов, принадлежавшее королеве Сорайе. Сгорели ее белые пышные руки и серьезное лицо. Вместе с ней сгорел ее муж, король Аманулла[1] со всеми своими орденами. Целая королевская династия трещала на костре, а также маленькие девочки в афганских народных костюмах, моджахеды на конях и крестьяне с кандагарского рынка.

Тем ноябрьским днем религиозная полиция на совесть поработала в книжном магазине Султана Хана. Все книги с изображением живых существ, будь то люди или животные, сбросили с полок и оттащили на костер. Пожелтевшие старинные тома, невинные открытки и толстые словари стали жертвой пламени.

Вместе с детьми у костра стояли пешие стражи из религиозной полиции, вооруженные розгами, длинными палками и автоматами Калашникова. Эти люди считали врагами народа всех, кто любил картины, книги, скульптуру, музыку, танец, кино и свободомыслие.

В тот день их интересовали только картины, а точнее картинки. Они не обращали внимания на еретические тексты, даже если те находились прямо перед глазами. Полицейские не умели читать и не могли отличить правоверное учение Талибана от клеветнических писаний еретиков. Но зато они отличали картинки от букв, а живые существа — от вещей.

И вот от книг остался один пепел, а ветер разнес его по улице, и он смешался с грязью и нечистотами Кабула. Книготорговца, лишившегося нескольких любимых книг, два талиба вывели на улицу и загнали в машину. Полицейские закрыли и опечатали дверь магазина, а Султан оказался в тюрьме за антиисламскую деятельность.

К счастью, вооруженные тупицы не догадались заглянуть за полки, думал арестованный. Там находился хитроумно устроенный тайник, где хранились самые крамольные книги. Их он доставал, только когда о них спрашивали особо, да и то если спрашивающий вызывал доверие.

Султан давно ожидал ареста. Многие годы он торговал запрещенными книгами, картинами и рукописями. Часто к нему заглядывали стражи порядка, угрожали, брали несколько книг и уходили.

Он получал угрозы и со стороны высших чинов Талибана, его даже вызывали к министру культуры — так новые власти пытались склонить предприимчивого книготорговца на свою сторону.

Султан Хан был готов продавать издания Талибана. Человек свободомыслящий, он полагал, что каждый голос имеет право быть услышанным. Но помимо мрачного учения талибов он хотел распространять и книги по истории, научные публикации, труды по исламу и, конечно же, романы и стихи. Для Талибана же всякая дискуссия была ересью, а сомнение — грехом. Все, что выходило за рамки вызубривания Корана, было лишним или даже опытным. Когда осенью 1996 года Талибан пришел к власти, места всех светских специалистов в министерствах заняли муллы. Они управляли всем учреждениями, начиная с Центрального банка и заканчивая университетами. Их целью было воссоздать общество, что существовало на Аравийском полуострове в седьмом веке, во времена пророка Мухаммеда. Даже когда Талибан вел переговоры с зарубежными нефтяными компаниями, за столом переговоров сидели муллы, не имеющие ни каких технических знаний.

Султан чувствовал, что под власть Талибана страна становится все более мрачной, бедной и закрытой. Правительство препятствовало любой попытке модернизации, оно не имело ни малейшего желания, ни понять, ни принять идеи наподобие прогресса или экономического развития. Талибы избегали научных дискуссий, где бы те не велись — в исламском мире или на Западе. Их манифесты представляли собой в первую очередь убогий перечень требований, определяющих, как люди должны одеваться или прикрываться, как мужчинам следует почитать время молитвы, как женщины должны быть изолированы от общества. Они плохо ориентировались в истории ислама и афганской истории. Да им это было и не нужно.

Султан сидел в машине межу невежественными талибами и проклинал про себя несчастную судьбу своей страны, которой управляют либо военные, либо муллы. Сам он был верующим мусульманином, но умеренного толка. Каждое утро он молился Аллаху, но остальные четыре призыва к молитве обычно пропускал мимо ушей, если только религиозная полиция не загоняла его и других в ближайшую мечеть, когда заставала на улице. Он без особой охоты, но все же соблюдал пост во время Рамадана и в этом месяц не ел ничего от восхода до заката, во всяком случае, не на глазах у других. Он был верен двум своим женам, растил детей добрыми богобоязненными мусульманами и держал их в ежовых рукавицах. К талибам он испытывал одно лишь презрение, считая их невежественными священнослужителями из крестьян. Лидеры Талибана действительно происходили из беднейших районов страны с самым низким уровнем грамотности.

За арестом Султана стояло министерство по управлению добродетели и борьбе с грехом, больше известно как министерство морали. Во время допроса Султан поглаживал себе по бороде — длиной с кулак, как и предписывалось Талибаном. Он поправил шальвар — камиз,[2] пошитые тоже в полном соответствии с указаниями талибов: рубаха закрывает колени, штаны закрывают лодыжки — и высокомерно ответил: «Вы можете сжечь мои книги, можете испортить мне жизнь и даже убить меня, но вам ни за что не удастся уничтожить историю Афганистана».

Книги для Султана были жизнью. История и книги — они захватили его с того самого дня, когда он пошел в школу. Его детство пришлось на пятидесятые годы двадцатого века, он родился и вырос в бедной семье в деревне Дех-Худайдад на окраине Кабула. Отец и мать были неграмотными, но им удалось наскрести денег на образование сына. Султан был старшим сыном, естественно, что все сбережения пошли именно на него. Его старшая сестра ни разу не переступила порога школы и не научилась и ни читать, ни писать, только кое-как определять время по часам. Но в любом случае дочь — отрезанный ломоть, ее судьба — выйти замуж.

А вот Султан должен был стать великим человеком. Но с самого начала возникли препятствия, например отсутствие обуви. Маленький Султан отказывался идти в школу босым. Мать просто выкидывала его за порог дома.

«Все ты можешь. Нечего глупости говорить!» — и с этими словами она давала ему подзатыльник.