«С кем она идет в театр?» «Ясно, что не с ним, раз он уезжает». «Но с кем? С кем? Он требует…» «Он ничего не смеет требовать, вот еще…» «Если он только узнает, что она тут, без него…» «…Разве она не свободный человек, даже смешно, и вообще, хватит…» «…Хватит? Чего — хватит?» «Всего хватит, пора выйти замуж, иметь семью…»
Он не дал ей договорить, схватил, сдавил, потащил на руках в комнату. Она брыкалась, толкала его в грудь, крикнула: «Пусти меня сейчас же, ты пьян!» Это было обидно: она не замечала, что он несчастен, растерян. «Пьян!» Он отпустил ее, больно стиснув предплечья, прошипел: «Я тебя убью, если узнаю…» А она вдруг показала язык, засмеялась: «Успокойся, ты никогда ничего не узнаешь». Злая, задорная, чертовски соблазнительная… Стиснув зубы, он схватил чемодан за ремень, потащил — до поезда оставалось сорок минут.
Он был расстроен, все зависело от случая, от других, от пустяковой случайности, мелочи, только не от него.
Уступи ему Аля тогда, он не уехал бы, остался у нее, может, и совсем…
Он хотел позвонить товарищу из группы (на работу было поздно), у того долго был занят телефон. А если бы нет? Товарищ мог его уговорить, усовестить…
Дозвонился домой, сказать, что срочно едет в командировку. Подошел сын. А если бы Леля? Попросила бы вернуться, заплакала, просто сказала «поговорим спокойно»? Пожалуй, он бы вернулся…
Все было зыбко, неопределенно, зависело от ничего… Как, как «от ничего»? Да, так — от ничего. Никто не пытался его удержать, его тянуло в пустоту, несла нелегкая, и вот он примчал к финалу — к объявлению на доске.
Уже рассвело. Георгий Николаевич посмотрел на часы, но встать не решился, рано. А хотелось поскорей побежать в сквер, посмотреть объявление, прочитать до конца, и потом — есть ли дата? Он не мог вспомнить, видел ли дату — месяц, число, а это важно.
Но пойти сейчас нельзя, гостиница еще спит, дверь, конечно, заперта, опасно привлекать внимание швейцара. Надо дождаться часа, когда двинутся постояльцы, и можно пройти незаметно. Если только швейцару не дали указанья следить, — администратор делал ему какие-то знаки глазами.
Георгий Николаевич чувствовал себя прескверно: не доспал, перекурил, ослабел от мыслей, от голода. Разве не странно все случившееся? Какие силы притащили его сюда? Какой штурман проложил ему путь в незнакомую Роосну, в этот несчастный Аллику, на площадь, где вывешено объявление о его розыске?
А впрочем, был штурман, был! Соседка по купе, пожилая эстонка, похожая на мужчину, с маленькими злыми глазами за толстыми стеклами очков. Ведь это она отговорила его ехать в Тапу, в городок с таким мягким именем, повернула его путь в Тамсалу. При этом она сказала… как она сказала? Он тогда смеялся, повторяя про себя ее слова, — она плохо говорила по-русски, — теперь же сказанное приобретало новый, зловещий смысл: «Тамсалу едете поезд Ярва-Яани, потом автобус Роосна, и здесь будете иметь последний конец — дальше дорога нет, есть — как это? — туупик».
Так и случилось, предсказанье сбылось.
Темная тоска охватила Георгия Николаевича. Пытаясь с ней справиться, он приказал себе не терять разума. Недоразумение должно выясниться. Оно выяснится — но как? когда? где? что будет дальше?
Конечно, его задержат, как только он придет за паспортом: администратор догадался, это ясно. Вернее всего, его арестуют, только он сойдет вниз. Его с кем-то спутали, придется доказывать свою непричастность…
А может, бежать, оставить паспорт, чемодан, ехать скорей в Москву? Домой, конечно, домой! Там будет легче установить алиби, отвести ложное обвинение, там сослуживцы, местком, партком, есть кому поддержать, похлопотать. И, главное — там жена. Георгию Николаевичу захотелось домой, к Леле: так в детстве бежал он к матери — пожаловаться, утешиться. Решено, он едет домой.
Однако, если он не возьмет паспорт, исчезнет, администратор гостиницы заявит в милицию и станет ясно: он бежал, а значит, виновен.
Погрузившись в тревожные мысли, Остудников не услышал первых звуков пробуждения в доме, а теперь уже шел всеобщий подъем: хлопали двери, стучали каблуки по коридору, урчали бачки и гудели краны, перекликались голоса. Георгий Николаевич оделся, наскоро умылся, пригладил волосы, ключ от номера сунул в карман и побежал вниз.
В вестибюле давешний швейцар разговаривал с приехавшими туристами и не заметил Остудникова. Тот быстро прошел в конец дорожки к доске с объявлением. Прежде всего — дата. Вот она: 12 июля. День его отъезда из Москвы! Но что это? 1974-й год. Розыск объявлен два года назад.
Остудников поднял глаза — прочитать с начала, с первой строчки, спокойно. Так. «Разыскивается опасный преступник Осудников…» Осудников! А он Остудников, «Осудников Геворкий Николаевич…» Геворкий? Разве есть такое имя? Подумать только: Осудников Геворкий, а он продрожал всю ночь! И, успокаиваясь, обмякая, Георгий Николаевич, не дочитав объявление до конца, повернул к скамейке. Надо сесть, надо прийти в себя.
«А как же фотография? Родинка?» — всплеснулась последняя слабая волна тревоги. Но тут же Георгий Николаевич обозвал себя дураком: мало ли на свете людей с выпуклыми родинками, справа, слева, не все ля равно, если преступник не Остудников, не Георгий, а другой, чужой, неведомый человек.
Георгий Николаевич сунул руку в карман за сигаретами, но их не было. В руку попалась цепочка, он вытащил крестик и опять было удивился, но тут же вспомнил все. Он подарил этот крестик Але, она очень хотела иметь крестик, такая пошла мода. Должно быть, сунула ему в карман в последнюю встречу: рассердилась, прощалась навсегда.
Он вспомнил всю сцену с Алей и рассмеялся, счастливый, — прелесть моя, как очаровательно она взбесилась от ревности!
Георгий Николаевич поднялся, оглядывая вывески на домах. Прежде всего в кафе — завтракать, завтракать, пить кофе, потом на почту — дать телеграмму домой, успокоить Лелю, она, конечно, в тревоге, она всегда чувствует, если с ним неблагополучно. Затем в парикмахерскую — побриться, подстричься. Ну, а потом — позвонить Але. Сегодня четверг, она с утра дома. Уговорить, упросить приехать: он ждет ее в прелестном городке ее имени — Аллику.
Георгий Николаевич зашагал бодро в кафе. Шел, бормотал про себя: «Аля, Алик, Алику, жду Алечку в Аллику» — и радостно улыбался.
Солнце играло на черепичных крышах, на золотых стрелках башенных часов, птицы пели в густой листве, пахло влажной, недавно политой травой, пахло свежеиспеченными ванильными булочками.
Чудесное утро в чудесном тихом городке!
