class="p1">— Воля халифа, да благословит его сердечно Иам, свята и должна беспрекословно исполняться. Никто из смертных не посмеет осудить его за приказ взять Фадл и перебить бунтовщиков. А вот тех благородных мужей, что лично прольют кровь в святом месте, что предадут великий город неизбежным грабежам и насилию… их осудят сурово. И на земле, и на небесах. Я слишком старый человек: такой грех перед Иамом уже не замолю. Пусть солдаты, не отягощённые честью, войдут в город — но только не я сам и не благородные люди под моим знаменем.
Что правда, то правда. Джамалутдин-паша тяжело вздохнул. Халифу легко было отдавать приказ: он горяч характером и непогрешим в глазах подданных. Между тем Фадл действительно являлся святым городом, а род Камаль-бея, который приказано вырезать под корень — чрезвычайно древним, знатным и заслуженным.
Что бы ни ударило в голову мятежнику, решение халифа всем показалось слишком жестоким. Военачальники не смели ослушаться, конечно, но желали уклониться от главной роли в грядущей резне. Никому из вельмож не к лицу такая слава.
Простые ополченцы тоже роптали — и оба раза шли на штурм неохотно. Многие из черни были не прочь разграбить богатый город, пусть даже святой. Однако войско нерегулярное, посредственно подготовленное и снаряжённое, смущало иное: благородные мужи отсиживаются в лагере, а в бой простолюдинов ведут безродные младшие командиры.
В результате оба приступа окончились полной неудачей. Боевой дух стремительно падал, и третий провальный штурм грозил стать последним: после уже никого не удастся повести к стенам Фадла. Несмотря на любые приказы из далёкой столицы.
Валид ар-Гасан решил напомнить военному совету о возможном решении затруднения.
— К чему снова вести этот разговор, великий визирь? Мы не единожды слышали ваши упрёки, а несколько дней ничего не решат. Пусть штурмом командует Висельник, когда прибудет со своим отрядом. Грабить великие города и убивать людей без разбора — занятие как раз для безбожных наёмников. Висельнику оно очень по душе, я не раз в том убеждался. И видит Иам: нескоро забуду всё, что видел…
— При поддержке ополчения Висельник возьмёт город и без нашей помощи. — вступил Рахман, уже опытный полководец, наследник одного из знатнейших мураддинских родов. — При нём не меньше трёх тысяч солдат. Пусть все они и грязные подонки, но признаю, ибо грешно лгать пред взором Иама: сражаются храбро и умело. К тому же поголовно в хорошей броне, и аркебуз у них много. Чем дольше идёт эта война, тем больше я верю в силу пороха.
Война с самого начала давала понять, что затянется — а потому не могла не привлечь наёмников. Вербовали их и Мураддинский халифат, и Муанг. Многие приплывали с севера, из-за океана, за которым лежал другой огромный континент — в тамошних королевствах ещё на памяти живущего поколения окончилась великая война.
Она породила слишком много людей, которые не умеют и не желают жить иначе.
Да, в битвах мураддинов с Муангом сражалось немало наёмников, но одно из вольных войск выделялось особо. Ржавый Отряд за четыре года снискал великую славу, однако неоднозначную.
«Ржавым» было свойственно всё, что отличает хороших наёмников, но в превосходной степени. Лучшее снаряжение, самая отточенная и современная боевая тактика, железная дисциплина в бою. Но и самое вызывающее поведение за его пределами, самая возмутительная жадность, самая хладнокровная жестокость.
Впрочем, об этом визирь только слышал. Он не наблюдал ни за одним сражением Ржавого Отряда и никогда не видел самого его легендарного командира, Шеймуса. Ржавого Капитана, как того называли друзья — или Висельника, как прозвали враги. Да и не только враги, если судить по беседе в этом шатре.
Теперь предстояло увидеть. Ржавый Отряд вызвали из глубины Муанга. Он лихо втоптал в пыль встреченные силы мятежников и взял несколько приграничных крепостей — часть штурмом, часть без боя. Уже через несколько дней «ржавые» должны были достичь Фадла.
Возможно, репутация Висельника, противника совершенно безжалостного и почти непобедимого, заставит горожан сдаться? Визирь ещё немного на это надеялся.
Глава 2
К стенам Фадла отряд прибыл затемно. Марш-бросок вышел жёстким — останавливались только на ночь, разбивая самый простой лагерь. К счастью, в мятежных крепостях Ржавый Отряд захватил множество лошадей и верблюдов, что сильно упростило задачу.
«Ржавые» воевали в пешем строю, но перемещаться на большие расстояния всё-таки старались верхом. Каждому, конечно, лошади не найдёшь — но можно ехать посменно. Это экономит силы.
На месте уютом тоже не озаботились: было ясно, что для решающего штурма армия мураддинов ждёт только прибытия наёмников. Капитан и лейтенанты сочли разумным по-настоящему отдыхать уже в захваченном городе. В том, что Фадл получится взять с первого приступа — никто не сомневался.
Ранним утром Ангус, один из «ржавых» лейтенантов, первым делом узнал: именно ему предстоит руководить подготовкой отряда к бою. Шеймус, едва занялась заря, уехал в ставку Джамалутдин-паши: капитана назначили командовать штурмом в целом, а это задачка посерьёзнее.
— Во счастье привалило… Делать нечего, справлюсь.
Не впервой. Формально Ангус ничем не отличался от других лейтенантов, но на деле являлся правой рукой Ржавого Капитана с того самого дня, когда они впервые подняли собственное знамя: почти двадцать лет. Было много причин тому, что Шеймус доверял Ангусу более прочих. Например — они принадлежали к одному народу.
Этот народ — гвендлы, был коренным населением северно-восточных окраин давно погибшей Старой Империи. Даже в те благословенные времена гвендлы уже считались пережитком тёмных веков, однако до сих пор не исчезли. Родина всегда была далека, а в последние годы особенно — ведь Ржавый Отряд, ища удачи и обогащения, достиг берегов Шера.
Кочующее с войны на войну войско, разумеется, объединяло непохожих.
Большинство происходило с раскинувшегося по ту сторону океана Ульмиса: такого огромного, что восточные пределы материка никому не были известны. Те люди родились в королевствах, возникших на месте Старой Империи, а потому говорили на более-менее похожих языках. С остальными выходило сложнее — но рано или поздно для каждого, кто заржавел, единственным отечеством становился отряд. Различия отходили на второй план, как и память о прежней жизни.
Какие только люди не попадались среди солдат и населения лагеря! Разве только от хорошей жизни редко присоединялись. Недобитки сокрушённых армий, обедневшие горожане, уставшие от своей лямки землепашцы, бывшие или беглые преступники, благородные происхождением изгои, запятнавшие честь рыцари — вот таких пруд пруди.
Рекрутов не спрашивали о прошлом, довольно было имени — а далее из них предстояло делать солдат.
