Хабырыыс долго молчал, затем заговорил опять:
— Слышал я, будто у русских появился великий охотник — верный друг хамначитов. Кто хочет есть — он накормит жирным мясом, кто хочет пить — угостит кумысом. Зовут его Ленин — Сырдык Киси. В какой наслег ни придет он, всем людям приносит радостную жизнь. Где Сырдык Киси, там не умолкают песни, ребятишки смеются и все забывают про слезы и горе. Вот какой это человек! При виде его старые снова становятся сильными и ловкими, а молодые — мудрыми, как старики. Рассказывали, что Светлого Человека сильно не любят и боятся все тойоны: он не позволяет обижать бедняков. Много раз тойоны хотели убить Ленина — Светлого Человека. Но по всей тайге не найдется такого стрелка, который бы мог убить Светлого Человека. Простой охотник никогда не поднимет на него ружье, а у человека с черным сердцем задрожит рука. Одному тунгусу тойоны дали чаю, табаку и спирту, сколько могли увезти его олени, — они потребовали, чтобы тот тунгус убил Светлого Человека. Но перед ним сразу появилось столько птиц, что пуля не смогла их всех пробить... Говорят, Светлый Человек скоро придет и к нам. О! Я бы без отдыха обежал наслег и всем сказал, чтобы готовились встречать Светлого Человека. Какой бы большой ысыах[5] мы отпраздновали!..
— Не так рассказываешь, — перебил Хабырыыса Семен. — Я лучше знаю. Светлый Человек родился в юрте. Мать его — якутка, и отец был якут. Он работал хамначитом у тойона, которого называли Тимир Хаара[6]. Тойон очень жадный и злой был. Он отбирал у слепого палку, у хромого — костыль. Плач обездоленных для него был самой сладостной песней. Собрал раз Ленин — Светлый Человек хамначитов и спросил: «Кто помнит хоть один день, чтобы ваши головы не были наполнены печальными думами?» Хамначиты молчали. Ни у кого не было такого дня. «Давайте тогда, — предложил Ленин — Светлый Человек, — прогоним Тимир Хара и всех тойонов, и другая жизнь распахнет двери ваших юрт».
Услышал Тимир Хара такие слова, испугался, созвал всех тойонов, и надумали они убить Светлого Человека, потому что он говорил людям правду. Тогда Светлый Человек ушел в страну, где поселились русские. Он сказал хамначитам: «Тойоны пустят слух, что я заблудился и меня съели волки, — не верьте; скажут, я утонул, — не слушайте их. Я буду учиться большой мудрости, чтобы помочь в беде своему народу. Знайте, я вернусь и принесу с собой новую жизнь». Говорят, теперь осталось недолго ждать. Ленин — Светлый Человек скоро придет.
«Ленин — Светлый человек, — мысленно повторил Назарка. — Сырдык Киси, как хорошо, если бы ты навестил нас!»
Затем хамначиты стали перешептываться. Назарка лежал с открытыми глазами и чутко прислушивался к обрывкам слов, доносившимся из-за стены. Но как ни старался, ничего понять не мог. В голове непрерывной цепочкой бегали мысли. Ему было жаль Хабырыыса. Каждую ночь он подолгу надрывно кашлял, а проснувшись, со стоном потирал грудь. Лицо его покрывалось потом, глаза блестели, словно кто-то в темноте раздувал угольки. Утром он вставал вялый, измученный и, пошатываясь, тащился к хотону. Тойон Уйбаан знал, что Хабырыыс скоро покинет средний мир[7], и зорко следил, чтобы тот ни минуты не проводил без работы. Ведь у этого человека золотые руки.
Назарка вполне серьезно считал, что Хабырыыс все умеет делать и все знает. Из дерева или из бересты он урывками мастерил ребятишкам игрушки, любил повозиться с малышами, придумывая различные забавы. В ясные, лунные ночи, когда Хабарыыса особенно мучила бессонница, он рассказывал Назарке захватывающую сказку про древних богатырей — олонхо[8]. Иногда он помогал ему убирать навоз, всячески выгораживал перед хозяином. Но Уйбаанов сын Павел возненавидел Хабырыыса за его веселые, колкие шутки, за общительность и беззаботный нрав. Где только можно, он старался ущемить его, вконец отравляя и без того нерадостную жизнь хамначита.
«Вот придет к нам Ленин — Светлый Человек...» — подумал, засыпая, Назарка.
...Раннее утро. Сплюснутое с боков кроваво-красное солнце чуть-чуть поднялось над зубчатой тайгой. Над озерами толстым слоем лежал густой, напоминающий спрессованную вату туман. От него веяло пронизывающей сыростью. Трава была сплошь усыпана крупной сверкающей росой. На лугу после шагов оставался ярко-зеленый след. В этот ранний час звуки раздавались особенно отчетливо и были слышны издалека.
Тайга стояла неподвижно. Мохнатые лапы елей как будто придавили все живое. Робко и неуверенно свистнет где-то в ветвях синица и сразу умолкнет, словно вспомнит, что срок птичьей побудки еще не наступил. На редких березках чуть заметно колышутся листья, отряхивая с себя рубиновые капельки. Солнце встало из-за горизонта, но северная ночь еще не кончилась.
Назарку уже подняли. Лязгая зубами от холода, он босиком сбегал к озеру за водой. Затем выгнал на пастьбу коров, смел в кучу мусор перед новым господским домом, помог дояркам пропустить через сепаратор молоко. Все эти работы лежали на нем.
Хозяева еще спали. Покончив с делами, Назарка устроился возле дров и тотчас сладко задремал на солнцепеке. Засаленная, в дырах, рубашонка задралась, обнажив грязный впалый живот.
Из юрты вышел огонер Уйбаан. Мельком глянув на безоблачное небо, растопыренными пальцами почесал взлохмаченную голову, протяжно, со стоном зевнул. Следом за стариком появился голый до пояса Павел. На щеке его выделялось красное, с рубцами пятно — отлежал. На крутом плече покачивалось серое перышко из перины.
— И кого ты хочешь взять с собой? — лениво поинтересовался Уйбаан.
— Семена! — коротко ответил Павел.
— Мальчишка, ты еще глуп, хотя научился толмачить по-русски и рассуждать о разных непонятных вещах! — сердито произнес Уйбаан и резко повернулся к сыну. — Ты сказал, будто в городе будешь тайно толковать о важном со знатными людьми, а поступаешь, как кобылий сосунок. Если не желаешь, чтобы про твои дела проведали другие, не бери с собой умного или болтливого. Взрослый больше слышит и дальше видит. Пока вы будете там работать языками, Семен успеет обегать город, выспросит все новости. А вернетесь, о них в тот же день узнает весь наслег... Учи вас!
— Кого взять? — спросил озадаченный Павел. — Не мне же запрягать и распрягать рысака!
Уйбаан окинул двор заспанными, припухшими глазами, заметил около дров прикорнувшего Назарку и показал на него Павлу.
— Этот боится тебя больше, чем обитателей нижнего мира[9]. Он не посмеет преступить ни одного твоего слова. Он не увидит и не услышит того, чего не пожелаешь ты!
