Читаем без скачивания Любовная лихорадка - Эустакиу Гомиш

Из окна своего номера в отеле «Европа» Алвин наблюдал, как нищий бродит от дома к дому, нигде не встречая сочувствия. Помои в лицо, дверь, захлопнутая перед носом. Он просил немного молока или сульфонового раствора, чтобы облегчить свои страдания. Несчастный прошел так, шатаясь, по всей улице, наконец, прибрел к церкви Матрис Велья и вошел в нее. Там служили мессу, церковь была переполнена.

Сцена, последовавшая затем, была достойна пера писателя. Тот, кто остался снаружи и не знал, что происходит внутри, увидев, как народ выскакивает из двери и бежит по улице со всех ног, мог подумать, что храм через секунду взорвется.

Отец Менделл отказался служить мессу за упокой души масона. Жара усилилась; Менделл стоял, как приклеенный, у двери Республиканского клуба, поскольку договорился перекинуться в карты с Энрике де Барселосом. Кто-то приподнял его сутану сзади. Менделл отреагировал как мужчина, нанеся удар кулаком прямо в лицо кроткому Максимиано де Камарго. Последовала безобразная потасовка, из которой священник вышел целым и невредимым, но с сутаной, разорванной надвое. Первым антимасоном, оказавшимся поблизости, был депутат муниципального совета Риккардо Даунт. Истинный ирландец, Даунт просто остолбенел от увиденного. Потом обратился к священнику: «Святой отец, вы оказали огромную услугу императору, избив этого козла». И хлопнул его по спине. Падре, засмеявшись, ответил, что император тут ни при чем.

Даунт, рассуждая о политике:

«Поскольку республиканская зараза хуже любой другой, падре Менделл доказал, что с республиканцами невозможно прийти к соглашению».

Этот самый падре Менделл время от времени упоминается в школьных пособиях как автор изобретений столь же необычных, сколь и прочно забытых, как то: калефон, эдифон, телетирон и геофон. Он успешно работал над изучением магнетических явлений, однако не имел никакой склонности к популяризации своих открытий. Поэтому Менделл остался в лучшем случае одним из отдаленных предшественников Маркони, не получив, разумеется, никакого признания со стороны историков. Как известно, в 1885 году Маркони впервые продемонстрировал беспроволочный телеграф в действии. Но по меньшей мере тремя годами раньше Менделл публично доказал, что человеческий голос может передаваться на расстояние до двенадцати километров без помощи проводов. Он провозгласил принцип: «Обеспечьте мне вибрацию, соответствующую по интенсивности расстоянию от нас до других галактик, и звук вашего голоса дойдет до них». Менделл умер, не успев закончить свои исследования звука, света и электричества. Ему приписывают изобретение не только радио, но также микрофона и трехэлектродной лампы.

Народ несправедливо считал его чудаком и называл сумасшедшим. «Отступник», — говорили о нем и клеймили «пособником дьявола». Правительство подпевало недоверчивой публике, замалчивая труды Менделла. В то же время за границей гремели имена Маркони, Брэнли и Элиши Грея. Единственной заслугой Менделла в глазах общественности было открытое признание своим сыном рыжего негритенка, который в 1936 году погиб от лап гориллы.

Преподобный Менделл не относил плотский грех к подлинным грехам и вообще уверял, будто ад — изобретение теологов. Он даже считал, что сам оказывает дурное влияние на общество, живя без женщины, которую он мог бы оплодотворить.

Алвин должен был рано с утра прийти в холл отеля «Европа», где была расквартирована врачебная комиссия. То было первое рабочее совещание, и Алвин на него опоздал. Это не понравилось главному медику, который наговорил Алвину всяких гадостей. Тот, не сказав ни слова, принес шприцы, вещества для прижигания и склянки с йодом. Его послали работать в Санта-Каза, где больные сотнями лежали на помостах, но Алвин туда не добрался. В девять часов, потный и сонный, он проник во двор Храма науки, где увидел Анжелику, окруженную детьми. Говорили они мало. Она повела его в класс, где Алвин два часа подряд выслушивал чтение Овидия в оригинале. Потом потащила к себе домой и послала за бутылкой портвейна. «Да Мата говорит, что любовь к вину — мой единственный недостаток», — произнесла она, смеясь. «In vino veritas» — философски заметил Алвин; этой фразе Анжелика научила его в прошлом году. Та была счастлива, что Алвин все запомнил. В окно влетела ласточка.

День клонился к вечеру, и Алвин предложил куда-нибудь пойти. Даже такой разговор, как у них, не может продолжаться бесконечно. Но от вина веки отяжелели, да и с палящим солнцем шутить не стоило. Делалось противно при мысли о том, что придется объясняться с главным медиком. Полусонного Алвина чем-то накрыли, положили под голову подушку. Он уснул почти мгновенно. А когда проснулся, была уже глубокая ночь, и внизу на улице блестели фонари.

Зал был неосвещен. Кто-то пробирался через горшки с папоротниками. Анжелика. Алвин, притворившись спящим, наблюдал за ней. Он был обескуражен, увидев сигару у нее в зубах. Позже, когда он сидел у ее ног между бархатных подушек, Анжелика призналась, что курит тайком с двенадцати лет.

Ничего удивительного, сказала она, это наследственное. Моя тетка была первой женщиной в Португалии, начавшей курить.

Они переместились на диван, и колокол церкви Матрис томно зазвонил, когда Анжелика принялась рассказывать о зимнем визите в город Жулиу Рибейру. Почти везде во владениях барона на полках стояла «Плоть»; девушки читали ее украдкой, и на это смотрели сквозь пальцы. Но наличие в доме возмутительной книги еще не означало, что автор будет в нем желанным гостем. Даже напротив. Только Рибейру приехал, как женщины перестали выходить на улицу. Все занавески были плотно задернуты. Да Мата, ничего не знавший, увидел, как тот поднимается на веранду, спрашивает, есть ли кто-то в доме. Затем Рибейру вошел, снял шляпу, попросил воды. Анжелика нашла его манеры безупречными. Если бы не осуждающий взгляд барона, она пригласила бы его на обед. В нескромной заметке, помещенной в «Газете», утверждалось, что неподражаемая Анжелика заставила писателя позабыть о своей прежней беспорядочной жизни. И вместо очередного натуралистического романа он намеревается создать жизнеописание святого Франциска Ассизского. Жулиу послал туда письмо с сообщением о том, что всевозможные достоинства госпожи баронессы впечатлили его, но замысел нового романа от этого никак не пострадал. Насчет святого Франциска никаких уточнений не последовало.

Во вторую неделю апреля наблюдался настоящий всплеск заболевания. В три больницы поступило двести человек, а еще ста другим пришлось заменить уколы шприца на укусы могильного червя. Как-то в воскресенье изможденные могильщики заснули при свете луны среди трупов, терпеливо ждавших, когда же наконец они сойдут под землю. Луна бросала блики на днища гробов.

Родственники рыдали у ворот дома или же агонизировали в тошнотворно пахнущих кроватях в присутствии медбратьев, не знавших, что делать, и вливавших им в рот сульфоновый раствор. Из семи аптек только две еще работали. Отель «Кампинейра», первоклассное заведение, закрылся в мгновение ока. На улицах выстроились ряды конок — их водители теперь управляли облаками. На четвертой неделе закрылись три из восьми мясных лавок, на пятой — половина школ, на шестой прекратились судебные заседания. Четверых почтальонов свалила болезнь, и почтовые услуги больше не оказывались.

Из города бежали — верхом, пешком, в каретах, в тильбюри и на простых телегах. Поезда останавливались в Кампинасе на какую-нибудь минуту, в них садились только люди с состоянием.

Но напрасно: эпидемия быстро распространялась по всей провинции. Больного продавца прикончили выстрелом из поезда в окрестностях Жундиаим.

Жулиу Рибейру писал, что некогда гордая столица процветающего края стала Ниобеей, распятой на кофейном дереве, гигантским кладбищем, городом мертвых. Натурализм местного разлива крепко стоял ногами на греческой почве. Ничего удивительного, ведь Патмос омывают воды Атибайи.

Перейра Лима находил в лихорадке нечто расистское: она пренебрегает неграми и поражает только носителей европейской крови! Чем больше европейской крови в венах, тем скорее вы сойдете в могилу. Гаити, негритянская страна, обязана своей независимостью желтой лихорадке: из тридцатипятитысячного войска, посланного Наполеоном для восстановления порядка на острове, двадцать три тысячи погибли еще до того, как хоть один гаитянский солдат взялся за оружие.

Барселос иронически предлагал Перейре бросить вызов Двору и провозгласить Республику Кампинасских Соединенных Штатов. Возможно, императорская армия, еще не оправившаяся после парагвайской войны, натолкнется на стену эпидемии, как это случилось на Гаити. Перейра соберет народ на главной площади и поднимет трехцветный флаг — желтый, зеленый, черный. Так он отблагодарит желтуху, кровоизлияния в мозг и черную рвоту.