На самом деле я не знаю. Но одно я могу сделать. Когда я смотрю на цветок, я могу описать его красоту во всей ее яркости, но как только отворачиваюсь, сделать это уже невозможно. Даже Валентина, которая живет со мной круглосуточно, мгновенно «вылетает» у меня из головы, когда уходит из комнаты. То же самое происходит и с любым звуком или шумом. Ты слышишь какой-то звук или шум, который раздается из комнаты, и понятия не имеешь, кто же его издает. (Валентина говорит: «Ты даже не помнишь, как меня зовут», и еще что-то. У. Г. и другие от души смеются.)
Хислоп: Если вы не различаете звуки, например звук льющейся воды и приближающейся машины, это может быть очень опасным, когда вы, например, идете по дороге. Так что важно различать...
У. Г.: Нет, это не так работает. Вот передо мной все, что я вижу, а сзади приближается машина. Ум осознаёт этот оглушительный шум, и ты знаешь, что шум оглушает тебя, несмотря на то что машина далеко. И ты тут же, автоматически, даже не оглядываясь, отходишь в сторону. Ты знаешь, что приближается машина, так как твои чувства более восприимчивы, чем они были раньше, поскольку ты ничем не озабочен. Ты слышишь звук и останавливаешься. А затем, если хочешь, ты можешь соотнести звук со звуком машины, или кричащего ребенка, или бегущей лошади. Сначала ты слышишь звук, а затем его с чем-то соотносишь, что вторично. Машина – такая знакомая вещь. Ты видишь, как они едут одна за другой, эти потрясающие движущиеся штуковины, ты осознаешь это движение и совершенно не озабочен тем, что нужно назвать это машиной. Ты очарован красотой движения автомобиля, красотой его корпуса, и с удивлением спрашиваешь: что это за штука и та, что позади? Ты невинен, как ребенок. Но ты обладаешь всей накопленной информацией и можешь ею пользоваться в нужный момент. В этом все: мудрость веков, если ее можно так назвать; она доступна тебе, чтобы ты ею пользовался. Она подобна мебели в этой комнате – стулу, столу, дивану, – но все зависит от того, как ты хочешь (или не хочешь) всем этим пользоваться; они просто там находятся.
Хислоп: Что вы видите, когда на что-либо смотрите?
У. Г.: Когда я смотрю на вас, я делаю это только внешне, вот и все. Когда вы говорите, я просто внимательно слушаю то, что вы говорите; на самом деле с моей стороны нет никакого усилия. Вы говорите, и я слушаю. Я это делаю непроизвольно, так как ум больше ничем не занят. Мои глаза вас видят, а уши слушают. Где находится то пространство, в котором я мог бы думать о том, что стоит за вашими словами или находится внутри вас? Возможно, там ничего и нет.
Хислоп: Разве нет никакой оценки того, истинны ли мои слова или ложны, хороши ли мои намерения или плохи, умен ли я или посредствен?
У. Г.: Нет никакой оценки. Этих идей нет. Я понимаю все, что вы говорите, все слова. Внутри есть некий механизм – что он собой представляет, я еще не знаю, – который вбирает эти слова и ничего не проецирует. Вся эта семантика и все подобное сегодня кажутся мне такими абсурдными – так как здесь нет никакого абстрагирования, никакого проецирования чего-либо. Я просто слушаю ваши слова. Человеческий мозг выработал эту способность говорить, слушать, запоминать и выдавать конкретные слова. Эта способность – часть человеческого организма, который эволюционировал на протяжении веков.
Виктория: Я могу оказаться ханжой, я могу и не иметь в виду то, что говорю. Но вы говорите, что не оцениваете, не судите!
У. Г.: Нет, я просто вас слушаю, так как нет никаких идей. Все идеи или сомнения на тему того, ханжа ли он и правда или нет то, что он говорит, не волнуют слуховой нерв. Слова передаются в мозг; глаза видят вас такими, какие вы есть, они не оценивают цветовую гамму – он одет в черную кожу, у него черные ботинки, у него на голове пробор, и тому подобное. Я не знаю, что находится внутри вас, что вы ищете, и нет способа это узнать.
Хислоп: А мозг?
У. Г.: Мозг просто все это регистрирует. Не знаю, существует ли способ оценки ввода сенсорной информации. Даже если и существует, ко мне все приходит не в виде идей или сомнений. Что бы вы ни говорили, я слушаю. Так как я оказался здесь в этой комнате, я должен слушать все, что вы мне ни скажете.
Виктория: Обычно человек просто не может не оценивать вещи, слова...
У. Г.: Здесь такого нет. Нет видящего, нет оценивающего. Есть только пять чувств, которые все время очень чувствительно работают. Когда ты говоришь о чувствительности, это только чувствительность тела, больше там ничего не происходит. Однако внутри тебя присутствует потрясающий покой. Это не слово «покой», но нечто здесь. Ты это осознаешь – и это и есть покой. И он там потому, что внутри тебя ничего не происходит (никакого мышления), там никто не говорит: «Я прекрасно поужинал» или: «Я встретил прекрасного человека». Ничего такого там не происходит. И ты не думаешь о том, что делать, хочешь ли ты куда-то пойти. «Идет дождь, как же мы куда-то пойдем?» – таких мыслей не возникает.
Видите ли, кровь, необходимая для функционирования клеток мозга, чаще всего используется именно этими мыслями. Это абсурд, сплошная потеря энергии. Что это за мысли? Эти размышления о размышлениях – весьма диалектичное мышление, это колоссальная трата времени и энергии. Сам факт того, что ты не думаешь, дает тебе огромную энергию. Не мистическую, нет – ничего такого, о чем выражаются всякими высокопарными выражениями. Это просто физическая энергия в чистом виде. Это возможно, так как там нет ни мыслей, ни думающего – ибо ты не думаешь о том, что произошло вчера, двадцать, или сорок лет назад, или о том, что ты будешь делать завтра или через двадцать лет. Нет никаких образов прошлого или будущего, так как нет создающего эти образы.
Давайте возьмем пример из бесед с Дж. Кришнамурти. Знаете, как иногда он спрашивает: «Вы можете посмотреть на свою жену так, будто видите ее впервые в жизни?» Можно ли посмотреть на свою жену без каких-либо образов из прошлого? Это невозможно, пока эти образы из прошлого находятся в вас самих. Однако посмотреть на свою жену, своего друга или кого-либо еще как в первый раз можно, когда присутствует такого рода действие чувств, о котором я только что рассказал. Ибо здесь ты не формируешь никаких впечатлений; а любые впечатления, которые сложатся в этот момент, не будут использоваться в будущем. Например, я вхожу в комнату и через какое-то время выхожу – и вижу жену. Я вижу ее иначе – скорее, глаза ее просто видят. Здесь нет ничего, что бы могло перенести это впечатление в следующий момент, будь этот человек вашей женой, вашим другом, начальником или коллегой. Каждый раз ситуация совершенно новая.
Хислоп: Совершенно нет никакого переноса впечатлений?
У. Г.: Нет. Поэтому такой индивид и может жить от момента к моменту. Но я не хочу использовать этот
«затасканный» термин «от момента к моменту». Вот, например, я прихожу в деревню, и там все совершенно по-новому. Там много новых людей и ты не знаешь, кто ты такой. И ты не можешь жить иначе. Когда мы говорим «от момента к моменту», то кажется, будто это что-то очень мистическое, однако человеку в этом состоянии физиологически невозможно жить иначе – кроме как от момента к моменту и от ситуации к ситуации. Это единственный путь; не знаю, есть ли другой.
Хислоп: Но что же все это объединяет, что позволяет вам разумно разговаривать? Что это за процесс?
У. Г.: Я описываю вещи так, как вижу. Вы не задаете мне философских и метафизических вопросов. Что же осознаёт это осознавание? Для меня это метафизический вопрос. Я могу лишь сказать, что осознавание есть и вовне, и внутри тебя. И что есть только человеческое тело, которое функционирует удивительно чувствительным образом. Не знаю… Не знаю, как проверить этот факт. Кажется, физиологи, изучающие мозг, говорили, что человек использует только одну треть мозга, а остальные две трети не используются. Но сейчас вдруг эти две трети стали активными. Это утверждение, и это уже дело ученых или физиологов – расколоть мне череп (смеется), если бы я позволил им это сделать. Однако меня не интересует удовлетворение любопытства ученых-медиков. Но они все это узнают в свое время; это их дело. Какой смысл отдавать себя в руки врачей, чтобы те вскрыли тебе череп и подробно изучили, произошла ли мутация мозга или нет?
Однако я могу сказать одно. На протяжении многих веков подобные переживания были у многих духовных и религиозных людей. Но когда ты пытаешься объяснить другому человеку, что это такое или что это за состояние бытия, приходится абстрагировать это состояние и давать человеку эти абстракции, и он приходит в состояние замешательства. И если он тебя уважает или считает тебя религиозным или просветленным, он будет о тебе очень высокого мнения, но тебя это не будет интересовать. Какую ценность для общества имеет подобный индивид? Вообще никакой.
